(окончание)

Было раннее воскресное утро. Получасовая пешая прогулка до вокзала, когда кругом тишина и весь город еще спит, наполняла сердце радостным трепетом. Обмытое весенним дождем, утро было необыкновенно свежим, приветливым и ласковым. Восток золотился румянцем, обещая погожий, солнечный день. Чистое, прозрачное небо, без единого облачка, казалось, прислушивается к дыханию ветерка, радуется красоте цветущей весны.

Вот и вокзал, этот скелет, огрызок войны, выброшенный ею на огромную площадь большого немецкого города. Он менял впечатления и мысли, а горы кирпича, ржавого железа и мусора напомнили о страшных днях бомбардировок. Рядом – кладбище разбитых домов, полуразрушенные стены, взорванные мосты. В конце улицы зеленели верхушки убогих деревьев – уголок воскресающей жизни. Это был маленький сквер на “Штахусе”.

Галина Ивановна по пути рассказывала свои сны. В каждом из них ей хотелось видеть что-то доброе, хорошее, предвещающее радость.

– Я знаю, что бывают чудеса, – говорила она. – Бог все может, иначе Он не был бы Богом.

Санаторий для туберкулезных беженцев, организованный международной благотворительной организацией, размещался в нескольких огромных домах барачного типа на окраине соснового леса, в трех верстах от небольшого немецкого городка Гаутинг. Такси оказалось для нас дорогим. Мы пошли пешком навстречу мягкому весеннему ветерку, напрямик, по узкой извилистой стежке, пересекавшей поля, сады и перелески. Это сокращало наш путь и делало его интересным. Ласково улыбалось миру солнце, словно оно и не знало о горе человеческом, о военных разрухах, о людях без родины, о сиротах, о больных. В сосновом лесу было еще приятнее. Разноголосые птицы воспевали красоту природы. После большого шумного города со множеством дребезжащих трамваев, неугомонных такси, велосипедных звонков и паровозного рычания лес казался небесным раем. Когда я передал свои мысли Галине Ивановне, она согласилась:

– Это правда. Здесь – как в раю. Но, когда человек болен, ничто ему не мило, тогда и рай становится адом. Вот так теперь с моим Васей...

И я еще раз подумал, как мы, здоровые люди, бываем мало благодарны, а подчас и неблагодарны Богу за Его дар – здоровье, за то, что мы можем ходить, работать, творить и радоваться. На груди природы душа ближе к Богу. Не потому ли это, что природа, как и небеса, проповедует славу Божию?

У ворот санатория нас остановил молодой полицейский. Его серые, почти бесцветные, ничего не выражавшие глаза долго осматривали нас, потом взгляд остановился на моем портфеле:

– Открывай!

Я открыл портфель, наполненный книгами.

– А это что, “Майн Кампф?” (“Моя борьба” А. Гитлера.) – спросил он по-немецки, увидев несколько экземпляров русских Библий.

– Нет, это Библия – Слово Божие, великая Книга. – Вы хотите иметь одну? – спросил я.

– Это еще что? – возвысил голос полицейский. – Оставьте бабушкины сказки!..

Он позвонил начальнику и с кичливой надменностью оглядел меня с ног до головы.

Из маленькой сторожевой будки, утопавшей в табачном дыму, вышел начальник лагерной полиции, рослый мужчина с багрово-красным лицом и ястребиным носом. Мне показалось, что он был пьян.

– Так говорите, это у вас Библии? Сектант, наверно? – начал он уже не по-немецки, а по-русски. – Хорошо, оставьте ваш портфель и документы у нас до выяснения.

Я начал требовать мои вещи, книги, рукописи моих стихов, но седая бровь начальника нервно вздернулась и остановилась над большим мутно-синим глазом.

– Идите! Вопросов быть не может.

В эту минуту полицейский начальник напомнил мне давно забытый тип нервного, сухого белого офицера, которого мастерски изображали советские артисты в своих пропагандистских фильмах.

Грубая, невежественная, часто жестокая полицейская администрация лагерей “ИРО” была неприятной отрыжкой немецкого военного деспотизма. Гнев загорелся внутри меня. Я не сомневался, что не верующий в Бога полицейский начальник был в этом случае орудием сатаны, чтобы задержать Слово Божие, в котором нуждаются безнадежно больные люди. Тот же начальник не позволил мне видеть директора санатория. Я понял, что власть от нас далеко, а Бог гораздо ближе; оставалось одно – молиться.

– Как же это мы оказались без Слова Божия? – сквозь слезы, тихо повторяла Галина Ивановна. – Что же мы прочтем Васе? Это прямо-таки нам сатана мешает...

Мне стало легче на сердце от того, что эту загадку так легко и точно разгадала Галина Ивановна.

– Это правда, – согласился я. – Но Бог, в Которого мы веруем, сильнее лукавого.

Через молитву Бог удалил из моего сердца гневное чувство. Уже в коридоре больничного барака, где острый запах хлороформа и других лекарств неприятно ударил мне в голову, я вдруг обнаружил в моем кармане Новый Завет.

И это, может быть, было одно из тех чудес, которые мы все еще не научились замечать.

Галина Ивановна наставляла меня у дверей:

– Вы, пожалуйста, близко к Васе не подходите. Держитесь в стороне. У него ведь идут мокроты с кровью. Очень опасно, говорят доктора...

В светлой, чистой комнате стояли две койки. На одной из них лежал художник. Худое лицо, почерневшие губы, бесцветные, глубоко запавшие глаза и расплывшаяся по всему телу желтизна сделали его неузнаваемым. Он попытался улыбнуться, но в этой попытке было больше сожаления, нежели радости.

– Вот и вы, значит...

Глубокий грудной кашель мешал художнику говорить. Он робко и сдержанно произносил слова, будто видел во мне человека с другой планеты.

Я сел на стул у его кровати. Галина Ивановна стояла у дверей с полными слез глазами.

– Галочка, уходи... Твои слезы в гроб меня кладут...

Обращаясь ко мне, художник начал излагать свои жалобы, часто откашливаясь.

– Вы знаете, я не могу переносить ее слез. Когда она плачет, не нахожу себе места. К чему все это? Разве слезы помогут?.. Ведь все уже ясно и понятно.

Переведя дыхание, он продолжил слабым голосом:

– Как я рад, что вы приехали! Слава Богу!.. Ждал я вас. Друзья мои ко мне не идут... Испугались. А я вспомнил наш последний разговор. Помню каждое слово...

Прижав руки к груди, он опять откашлялся, грустно посмотрел на меня большими, безрадостными глазами и сказал:

– Вот она, змея лютая... Сюда ужалила... В легкие.

Галина Ивановна подошла к кровати, поправила подушку и участливо спросила:

– Что бы ты хотел скушать, Вася?

– Нет, нет... Не говори мне об этом. Вот чайку, пожалуй, выпью. Легче будет разговаривать...

После нескольких глотков чая он продолжал уже оживленнее:

– А курение я совсем оставил. Только поздно уж... А Библию вы мне принесли? – неожиданно перевел он разговор.

– Принес Новый Завет.

– Догадались-таки... Это мне и нужно.

– Я верю, Василий Михайлович, что к вам послал меня сегодня Бог с радостной вестью...

– Чему же теперь радоваться? Карта моя бита, – вяло проговорил художник. – Я теперь смертник...

– Это не так. У вас еще не все потеряно. Тело – хижина ветхая, ненадежная, отживает свое время, но душа-то ваша будет жить вечно. Разве вы не верите, что вы – это бессмертная душа?

– Ну, это, знаете, вопрос спорный. Только одно я не понимаю: почему мне страшно умирать? Правду говорю, не скрываю.

– Вы сомневаетесь, что душа бессмертна, но она, душа, знает это хорошо. Она знает, что ей надлежит предстать перед Богом. Знает, что недоброе ее ожидает. Ей нужна Христова защита.

Художник не сводил с меня глаз, внимательно слушая. Я рассказывал, как Бог привел меня к вере, как Он дал мне новое сердце, новую жизнь, как я освободился от грехов у Голгофского креста. Галина Ивановна сидела рядом, у полуоткрытого окна, и я видел, как ее губы беззвучно шептали молитву. Сосед художника, пожилой еврей с седыми курчавыми волосами и выразительными чертами худого лица, выглядел бодрее. Он слушал мое повествование, полуоткрыв рот, слушал, как дети слушают сказки.

– Личная молитва, сердечная, искренняя молитва, своими простыми словами – великая сила. Если мы обращаемся ко Христу, как к Сыну Божьему, с полным доверием, Он прощает наши грехи. Его Кровь, пролитая на Голгофском кресте, очищает наши души, нашу совесть. Это и называет Бог спасением, потому что таким путем открывается душе вход в Царство Божие, – пояснял я Василию Михайловичу. Я читал соответствующие места из Евангелия и по его просьбе повторял некоторые из них по нескольку раз. Заканчивая беседу, я наизусть читал слова из 53-ей главы пророка Исаии:

“Кто поверил слышанному от нас и кому открылась мышца Господня?.. Он был презрен и умален людьми, Муж скорбей и изведавший болезни... но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас”. И ваши грехи, и мои грехи, и грехи вашего соседа, грехи всего мира, – добавил я своими словами.

Больной еврей, слушавший нашу беседу, вдруг громко выругался, бросил в мой адрес несколько циничных слов, разразился болезненным чахоточным смехом и повернулся к нам спиной.

За него вступился Василий Михайлович:

– Он еврей. Что ему верить?... Таким прощать надо. Все у него есть: и доктор, и деньги, и семья, а дорога нам одна. Кто поможет?..

Две слезинки заблестели в глазах художника, как две искорки.

– Прочтите мне еще, – попросил он.

Я читал ему многие места из Писания. Одно из них: “Чего ни попросите у Отца Моего во имя Мое, будет вам”.

Я видел, что его душа была жаждущая, ищущая, искренняя. Он знал, что доживает на земле последние дни, и понимал, что в Боге его единственная надежда. В его глазах отразилось внутреннее прояснение.

Потом я молился, и Господь давал мне нужные слова.

У кровати мужа молилась Галина Ивановна; просто, всем сердцем открывала она свою нужду перед Богом, просила о спасении мужа. Неожиданно послышался тихий, как из-под земли, почти неузнаваемый голос Василия Михайловича:

– Господи, Боже... Я теперь понял, что я грешник. Погибший и никому не нужный... Всю жизнь без веры прожил. Думал без Тебя обойтись. А теперь я пришел к Тебе... Прости мои грехи... Прости мне все...

Он молился тихо, сдержанно, часто всхлипывая, закрыв глаза. Наконец, он открыл глаза.

– Галина, Галина!.. Иди сюда, ближе. И вы тоже, – обратился он ко мне. – Слушайте, что я вам скажу... Что-то произошло во мне! Мне хочется всех любить, весь мир. Мне так хорошо... Никогда этого не было со мной. Кажется, я вылез из подвала.

Обессиленный, но с сияющим лицом, он закрыл глаза. Через минуту снова открыл их и повернул голову к больному еврею.

–Ты слышишь, сосед? Прости мне, дорогой. Я много плохого думал о тебе. Прости... И ты, Галочка, прости. Иногда я и тебя обижал...

Обращаясь ко мне, он сказал:

– Где это Евангелие? Дайте-ка мне его. Пусть оно лежит со мною рядом.

Я подал ему книгу. Он обнял меня за шею и прижал мою голову к своей груди. Я по-братски поцеловал его. По его щекам потекли слезы, бесцветные губы задергались:

– Братец ты мой... Бог тебя послал ко мне...

Несколько минут прошло в радостном молчании. Больной еврей лежал все в том же положении, спиной к нам. Его плечи заметно подергивались. Он тихо плакал...

Дрожащий, слабенький дискант Галины Ивановны запел над головой мужа:

...Услышь мольбу и вздох

Души моей.

Хочу Тебя, мой Бог,

Любить сильней.

– Откуда ты, Галочка, знаешь эту дивную песню? – удивленно спросил Василий Михайлович по-новому живым голосом. – Ты эту песню никогда не пела.

– Бог научил. Я теперь пою эту песню каждый день, даже ночью...

Лицо художника вдруг оживилось.

– Вы знаете, что мне пришло в голову? Это очень важное дело. Картину-то я должен получить обратно. Ее нужно исправить... Сквозь тучи, на горизонте, надо показать радугу. Такую живую радугу, яркую, лучезарную... Это будет Христова радуга. Символ. Понимаете?.. Радуга в облаке... Его Евангелие. Да, да... Это надо сделать безотлагательно...

Мы обещали сделать для него все, что возможно.

У кровати больного мне показалось, что он только что, подобно Лазарю, воскрес из мертвых. На его лице теперь отражался покой, готовность перейти в другой мир, и в то же время в глазах светился творческий огонь, желание сделать что-то полезное.

– И название картины изменить нужно, – продолжал он слабым, но оживленным голосом. – Это в первую очередь. Теперь я знаю, что небо только тогда молчит, когда мы молчим. Но когда человек просит, зовет, небо не молчит. Оно отвечает. Небо умеет говорить. Вот таково должно быть и название картины. Дал бы мне Бог только немножко поправиться, привстать бы немножко. Здесь освещение хорошее, все исправить можно...

Наше время посещения давно уже окончилось. Василий Михайлович устал. Он молчал, смотрел на бледно-голубой потолок, иногда кашлял, выплевывая шматки крови в полотенце.

Иногда неожиданно начинал говорить. После долгой паузы он, как бы про себя, тихо произнес:

– А все-таки пожить на земле еще хочется... Новые планы родились...

И снова на его глазах показались слезинки.

Галина Ивановна, забыв о предосторожности, хлопотала у кровати мужа:

– Мы, Вася, должны тебя оставить. Нам идти пора.

– Ничего. Я теперь не один. Я с Богом... – сказал он, слабо улыбаясь.

– Скушал бы ты что-нибудь? Варенье-то свежее, клубничное. Сама каждую ягодку отбирала.

Василий Михайлович отвернул от пищи лицо.

Я тем временем подошел к кровати больного еврея и попросил простить меня за причиненное беспокойство.

– Ничего... Ваше право. А вот книгу, которую вы читали, я хотел бы иметь. Привезите, если можно...

Тепло простившись, мы оставили комнату безнадежно больных. Встретили доктора. Он сказал:

– Господин Волошин протянет не больше недели.

На обратном пути полицейский возвратил мне взятые Библии, но передать их больным не разрешил. На это нужна была бумага от директора.

***

Василий Михайлович Волошин отошел в вечность ровно через месяц. Мне удалось посетить его еще раз. Болезнь прогрессировала быстро, силы его таяли. Картину так и не удалось исправить. Но по его настойчивому требованию она была взята обратно и привезена в санаторий. Он нашел силы закрасить ее прежнее название и написать новое.

– На самом деле, – повторял он часто, – небо не молчит, а отвечает. Теперь я знаю, что я сам был орудием Божьим. Через меня Бог и женщине ответил на молитву. Только слепой я тогда был...

Позже Галина Ивановна рассказывала о последних днях художника:

– В последние дни ему было много лучше. Он охотно разговаривал, просил читать Евангелие. Особенно любил девятую главу Иоанна, об исцелении слепого от рождения. Когда он слушал, у него даже кашель приостанавливался. А однажды утром задремал он, а я сижу и смотрю: по лицу у него улыбка, как угасающий огонек, пробегает. И стала я тихо молиться у его кровати: “Слава Тебе, Боже, за все”. Вижу, нет у моего Васи ни жалоб, ни стонов, ни страха смертного. А когда он проснулся, открыл глаза и долго-долго смотрел на меня, будто узнавал, а потом и говорит мне:

–Ты знаешь, Галина, я ведь сегодня оставлю тебя. Христос меня зовет. Сон я видел. Лежу, значит, в темном, сыром овраге. Будто ночь надвигается. Нехорошо мне, а сил нет повернуться. Я говорю: “Господи, помоги”... И вдруг слышу голос издалека. Ласковый такой, приятный. Зовет меня по имени: “Василий, иди сюда!.. Здесь тебе место уже готово”. Повернул я голову, смотрю: а на горе Сам Христос стоит, радужным светом облитый, руки простер ко мне. Зовет, значит: “Иди, тебе будет хорошо. Здесь новую картину напишешь...”

Галина рассказывала спокойно, не проронив ни одной слезы.

– Так что теперь мой Вася в Господней богатой Стране. Ему там хорошо. Одно жалею: не уберегла, как он отходил. Вышла на минутку в больничную лавочку, вернулась... а Вася мой уже не дышит...

Я был на похоронах художника. Мне было очень жаль, что отошел от земли человек, который был бы очень хорошим свидетелем Божьей любви. Но в этом не наша воля. Обряд отпевания совершил православный священник. Тихо, скромно, с благоговением пел небольшой хор:

“Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхания, но жизнь бесконечная...”