Со дня нашей встречи с художником прошла неделя. Я был в отъезде. Домой возвратился усталый и недомогающий, но после работы, в первый же вечер, я решил посетить художника. Было около пяти часов дня, когда жара спадала, а со стороны канала веяло мягкой прохладой. На небе, голубом, как сатин, причудливыми узорами плавали редкие светящиеся облачка, и вся эта картина опрокидывалась в блестящую, как стекло, поверхность канала. Я шел навстречу отраженному небу, вдыхая свежесть сада. В саду, на пригорке, я любил тихий уголок, где густые кусты дикой малины закрывали от меня мир с его шумом и лязгом. Там я читал, молился и писал стихи. В этот день, навстречу мне спешила хлопотливая жена Василия Михайловича.

– Здравствуйте, Галина Ивановна... Как себя чувствует ваш муж?

– Как хорошо, что я вас встретила! Я ведь к вам...

На ее взволнованном лице выступил пот, а всегда печальные, озабоченные глаза выражали испуг и растерянность.

– С Васей-то беда случилась...

– Что такое?

– Плохо... Очень плохо... У Васи туберкулез... В последней стадии. Сегодня доктор Бахман просветил его легкие и ужаснулся. Даже домой не отпустил.

– Где же теперь Василий Михайлович?

– Уже в санатории. В Гаутинге.

Я не знал, что сказать Галине Ивановне. Слезы катились по ее напудренным щекам, оставляя неровные дорожки.

– Не жилец мой Вася... Доктор так и сказал мне: “Поздно”. Даже удивился, что мой Вася все еще стоял на ногах.

– Ну, что же теперь делать? – спросил я растерянно.

– Да вот я к вам. Он хочет вас видеть. Говорит, у него есть к вам важное дело. А какое дело – он мне не сказал.

Мы сели на ближайшую скамейку, ту самую, на которой несколько дней тому назад я беседовал с художником.

Галина Ивановна начала рассказывать:

– Сегодня утром он закончил картину. Потом повернулся к окну, долго смотрел на улицу и заплакал. Этого с ним никогда раньше не бывало. Я говорю: “Чего, Вася, плачешь?” “От радости, – говорит. – Желание мое исполнилось. Я так слаб, что не думал картину закончить. А теперь уж, наверно, все...”

– А потом? – спросил я.

– Позавтракали, что Бог послал. Ел он всегда плохо. Потом я и говорю: “Не пойти ли, Вася, тебе к доктору?” Повела я его к Бахману, и вот видите...

Галина Ивановна неожиданно смолкла. Видно, тяжело ей было продолжать свой горестный рассказ. Мне теперь все было ясно. Неожиданное несчастье, как бурелом, ворвалось в ее жизнь, придавило к земле и отобрало надежду на будущее.

У берегов канала по-прежнему резвились утята, а самодовольная утка-мама бдительно охраняла их. Гордый самец покровительственно крякал и часто нырял на дно в поисках пищи.

“Счастливая семья”, – пронеслось у меня в голове, глядя на птичью радость. Свободная птица играет, резвится и не знает о том, что, может быть, уже завтра хозяин оторвет ей голову. Не так ли бывает с человеком? Поэтому каждый должен предать себя Богу, чтобы жить под Его защитой.

Галина Ивановна не жаловалась. Она не искала помощи. Она хорошо знала, что в этом теперь никто ей не поможет. Она тщетно искала в себе сил, чтобы смириться, согласиться с судьбой и терпеливо ожидать конца.

– Знаете, одиночество меня будет угнетать. На родину все равно не поеду, а здесь я одна не вынесу... Я же с ним двадцать лет прожила. Куда же мне теперь деваться?

– Не горюйте, – пытался я утешить ее. – Защита к вам придет свыше. Туда смотрите. Всю беду вашу нужно к Богу принести. От Него будет помощь. Вот мы зайдем к нам, жена приготовит чай, вы отдохнете, мы помолимся Богу о вашем муже и о вас, и все будет хорошо. Согласны?

– Хорошо. Только хочется мне сначала показать вам картину мужа. Он говорил мне об этом. Может быть, вы помогли бы доставить ее на выставку. Не купил ли бы кто? Васе ведь нужно хорошее питание, а денег нет. Он три месяца из дома не выходил.

– Господь на стороне бедных, слабых и беззащитных, – утешал я Галину Ивановну в пути. – Он вам поможет, если только вы доверитесь Ему. Думаю, наша церковь тоже на вашу нужду отзовется. “С миру по нитке – голому рубашка”...

Мы с трудом взобрались на чердак полуразрушенного пятиэтажного дома. Ветхая лестница, во многих местах без перил, качалась, как от ветра. Маленькая, низкая комнатушка была и жильем, и мастерской художника. У стены – некоторое подобие кровати, а рядом два самодельных стула и небольшой, убогий столик, беспорядочно заваленный красками. Стены увешаны картинами почти вплотную. “Так оно теплее в комнате”, – пояснила Галина Ивановна. В углу, возле единственного окна, на специально изготовленной подставке, стояла закрытая ветхой простыней картина.

Галина Ивановна осторожно сняла простыню, и я увидел редкостное полотно. Это была одна из тех картин, где не бывает места фантазии художника, где каждый мазок, каждая черта, каждая линия – все служит одному: изобразить предмет так, каков он есть на самом деле. Все было истинно, верно, правдоподобно, легко укладывалось в памяти, волновало и захватывало душу.

Я смотрел, как зачарованный, а в памяти всплыли строки стихотворения Сергея Есенина:

“Некрасивая дорога,

Да любимая навек,

По которой ездил много

Всякий русский человек”.

Вот она, русская проселочная дорога. Разве можно забыть ее нам, кто вырос на таких дорогах с ямами-выбоинами, где по колеям растет молочай, а рядом, вдоль стежки, разросся бурьян и пожелтевший пырей? Каждая травинка, каждый листочек, каждая веточка на картине имеет свою форму. Во всем видно мастерство талантливого художника. Дорога выходит из объятой пламенем деревни и, как шлея, огибает небольшой холм. Там отчетливо видны окопные сооружения и воронки от снарядов. А на переднем плане – крестьянская ручная тележка, наскоро изготовленная нехитроумным мастером. Эти тележки очень хорошо мне знакомы. Ими пользовались русские беженцы, когда отступающая армия отнимала у них лошадей, а люди в прифронтовых районах покидали свои дома, чтобы бежать в леса, прятаться от смерти. На тележке необходимая утварь: небольшой ящик, увязанный узловатой веревкой, несколько узелков, ведро, привязанный чайник. А поверх всего этого домашнего скарба сидит девочка лет пяти. У нее на руках приласкалась кошка. Она тоже чует недоброе. У девочки лицо испуганное, робкое. Видно, она плакала. Но теперь, когда рядом с ней стоит мама – центральное место картины – девочка смотрит, как она молится. Ее лицо, выражающее отчаяние и молбу, обращено к небу. Она взывает ко Всевышнему о помощи. Только теперь я заметил, что одно колесо тележки отломилось и деревянная ось врезалась в землю. И в этом непоправимое несчастье. Дальше дорога проходит через редкий низкорослый кустарник, которого так много на Смоленщине. А у горизонта, где отмечена узорчатая черта леса, видны темно-бурые грозовые тучи. Там заметны полосы дождя и грозовые отсветы.

В одно мгновение мое сердце остро прочувствовало то отчаяние, скорбь и безвыходное положение, в котором оказалась бедная, никому не нужная русская беженка. Она молится. Наверно, просит помощи у Бога. Но небо, холодное, как застывший студень, молчит, не отвечает. Таково и было название картины: “Небо молчит”.

Я отошел в другой угол комнатушки и под другим углом освещения еще раз посмотрел на картину. Она хорошо создавала впечатление надвигающейся грозы. Но нигде не было укрытия от дождя и, казалось, что через одну-две минуты небо прольет свой гнев на эту бедную женщину и ее маленькую, со светлыми косичками, дочурку.

– Эта женщина – Россия, – проговорила Галина Ивановна, поглощенная созерцанием картины. – Вася всегда мне говорил: “Женщина и ее дочь – это мы с тобой. Это наше положение. Колесо нашей тележки сломано. Некуда двинуться. А над головой вот-вот разразится гроза. Где укроешься?.. “ Так вот оно и есть, – задумчиво закончила она.

Я не мог долго смотреть на картину. Из-за слез в глазах двоилось. Вместо одной белокурой девочки, я видел двух, и две параллельно вьющиеся дороги пересекали изрытый окопами холм. Мне казалось, что где-то я видел нечто подобное, и даже лицо молящейся женщины показалось мне близким и родным. Во время моего странствования по разбитой войной Смоленщине и Белоруссии я много раз встречал несчастных беженцев, обездоленных жителей, прятав-шихся в лесах, окопах, землянках.

– Эту картину мало отвезти на выставку, – сказал я Галине Ива-новне. – Ее бы хорошо было иметь всем президентам, министрам, диктаторам, словом, всем, кто затевает войны.

– Знаете, – заметила Галина Ивановна, – я думаю, что эти люди не захотят даже смотреть на такую картину. Она не доходит до жестокого, бесчувственного сердца. Только тот, кто вкусил горькое, знает, как оно горько.

“Может быть, это правда”, – подумал я.

Через час, за стаканом чая, Галина Ивановна рассказывала о жизни своего мужа, о том, как он много работал над последней картиной, о планах, которым уже не суждено осуществиться.

Потом я читал Евангелие. А когда склонили колени для молитвы, Галина Ивановна открыла Богу свое сердце первый раз в своей жизни и воззвала к Нему, как к единому Защитнику и Помощнику в земных страданиях.

И Бог дал ей ответ...

Картина художника Волошина была отвезена на выставку, и в первый же день нашла своего покупателя. Общество молодых немецких художников, атеистов по убеждению, заметило картину, мастерство художника и предложило за нее 1000 марок. Даже эта незначительная сумма была большой находкой для Галины Ивановны. Но уже в первое воскресенье ее планы приняли другой оборот. В это дело вмешался Бог. Закат земных дней художника Бог озарил небесным лучом веры в искупление души Иисусом Христом. Немецкие художники предполагали использовать картину “Небо молчит” для атеистической пропаганды, но небо вдруг “заговорило”. И вот как это случилось.

Однажды, в субботу вечером, когда, по обыкновению, в моей комнате собрались друзья на молитву, в дверь постучала жена художника. Мы были очень рады и, справившись о здоровье ее мужа, решили о нем молиться.

Галина Ивановна, тихо сидя у окна, внимательно слушала тексты Писания.

– Нет в мире более реальной, живой силы, которая была бы способна обновить душу, чем молитва. Нет более ощутимой и более глубокой радости, чем радость общения с живым Богом через молитву, – внятно говорил один из наших друзей.

– И правда, – дополнял его другой голос. – Когда встаешь с молитвы, и если она исходила от сердца, тогда всю жизнь видишь в ином свете. Даже мои физические недомогания проходят, тело кажется обновленным, цветущим, по-новому здоровым...

После молитвы скорбное лицо Галины Ивановны осветилось внутренней радостью, в глазах заискрилась надежда, беседа оживилась. В каждом ее слове чувствовалось смирение перед волей Всемогущего.

– Все, что пережила моя душа сегодня, – говорила она, – завтра я расскажу мужу. Пусть он молится. О, если бы он открыл свое сердце Богу!..

Бог положил мне на сердце утром, с первым поездом, вместе с Галиной Ивановной отправиться в санаторий.

Н. Водневский