Я стоял на перекрестке двух магистральных «штреков» и с «раскрытым ртом» смотрел на светофоры, электровозы и прочие «чудеса». Прорезиненная спецодежда шахтеров, цвета мокрого асфальта, при неоновом освещении создавала некие лунные миражи, и мне казалось, что я попал на какую-то иную планету. Единственное, что пришло мне на ум, это: «Велики и чудны дела Твои, Господи, Боже Вседержитель!»

Я немного отстал от своей группы. Не знаю, сколько времени прошло, но шум за моей спиной постепенно утих, освещение стало тусклым и вдруг как-то неожиданно я оказался в одиночестве. Рядом – никого, спереди и сзади – пустота. Мои товарищи куда-то исчезли, и я даже подумал: «А были ли они вообще?» Но подсознательно я чувствовал, что нахожусь в реальном мире и, следовательно, возникшие опасения тоже реальны.

Вокруг меня сгущалась какая-то сизая, молочная пелена, как это бывает в туманный день. Тревога, закравшаяся в сердце, перешла те границы, за которыми обычно начинается страх. Постепенно угасали и те бледные огоньки, которые еще совсем недавно кружили перед моими глазами. Я почувствовал во рту какую-то горечь, а в груди – удушливую боль.

«Газы!» – мелькнуло в голове. Хотя студентом я был посредственным, но добросовестно посещал лекции и аккуратно их конспектировал. Поэтому мне довольно хорошо было известно, что такое «газы».

Я начал волноваться, да и было от чего. В голову полезли не только ядовитые газы, но и мысли, одна страшнее другой. Сердце сжалось от страха. Страх – это такая стихия, сильнее которой может быть только другой страх. Порой, даже сама смерть не так страшна, как страх перед ней. И недаром Чехов упоминает человека, который «умер от того, что боялся холеры». Даже ап. Павел писал: «Ибо когда пришли мы в Македонию, плоть наша не имела никакого покоя, но мы были стеснены отовсюду: отвне – нападения, внутри – страхи» (2 Кор. 7:5). Я запаниковал, а это уже опасно. В ушах появился шум, в горле запершило, и глаза мои застлал туман. Я их временами открывал, но они самопроизвольно закрывались.

Кругом – тишина, лишь где-то в отдалении – волнообразный гул рокочущих машин, а внутри – страх, парализующий страх.

Боясь потерять ориентацию, я лихорадочно уцепился за холодную водопроводную трубу и пробегал шагов 10-15 то в одну сторону, то в другую. Газы становились все плотнее и плотнее, и я уже не видел самого себя.

Когда человек в опасности, то он обычно вспоминает тех, кого больше всего любит: мать, отца и других. Бога он оставляет на самый последний случай, когда уже ничего сделать нельзя, когда исчерпает все свои человеческие возможности и поймет, что, кроме Бога, его никто не спасет.

Я вспомнил многострадальную, часто плачущую мать, тетю. Я знал, что они несколько раз на день молятся за нас, детей.

Забыв от страха элементарные правила безопасности, я «нахватался» газа, и тело мое отяжелело. Уже не в силах стоять, но боясь потерять эту спасительную трубу, я опустился на колени, как бы случайно, по воле обстоятельств. И тут только я понял, что, кроме Бога, близко никого нет; и я начал молиться.

Когда мы в опасности, мы не рассуждаем, как нам крикнуть: «Помогите! Караул!» или еще что-нибудь. Мы просто взываем о помощи. Так было со мной.

И тут я услышал Его спокойный голос: «Где ты, Казбек? Почему Я тебя не вижу?»

Озабоченный своим спасением, я даже не подумал о том, что если Бог человеку задает какие-то вопросы, то Он явно им недоволен и хочет его устыдить.

«Вот я, Господи, под землей! Спаси меня!» – суетливо и нервно говорил я Ему. Я готов был Ему объяснить, в какое трудное положение я попал, но Он прервал меня, и ко мне, как бы из детства, возвратились слова матери: «Тогда ученики Его, подошли к Нему, разбудили Его и сказали: Господи! Спаси нас: погибаем. И говорит им: что вы так боязливы, маловерные? Потом, встав, запретил ветрам и морю, и сделалась великая тишина» (Мтф. 8:25-26).

Нельзя сказать, что молитва меня мгновенно освободила от страха, но она придала моим мыслям упорядоченность, а поступкам – здравый смысл. Я начал вспоминать те азбучные правила, которые когда-то по слогам диктовал профессор.

Первое: не надо паниковать и суетиться. Второе: надо опуститься как можно ниже к земле: там меньше газов. Третье: надо ухо приложить к земле, прислушаться и идти в сторону звуков. Четвертое, пятое... Но мне достаточно было и этих трех. Я припал ухом к земле и, затаив дыхание, в который уже раз слушал себя, биение своего сердца и голос Бога. Что скажет Бог? Ведь Он обещал: «Не оставлю тебя и не покину тебя».

Я долго прислушивался к тишине: шаги! У меня уже не было никаких сомнений, что это Христос. Он с трудом передвигал ноги, и эти звуки эхом отзывались в моем сердце. Передо мной была Голгофа. Я «видел», как по узкой, извилистой тропе шел Христос и тяжело дышал.

К великой своей радости я обнаружил, что Он идет в мою сторону и приближается ко мне. Эти звуки заглушили мою тревогу, и я почувствовал, как Христос вошел в мое сердце и растворился в нем...

Теперь я точно знал, что кто-то недалеко идет. Я мгновенно освободился от парализующего страха и пополз в сторону этих шагов. Боясь потерять этого человека, я несколько раз порывался кричать ему вдогонку, но терял голос; уже не от страха, а от стыда.

Я падал, вставал, опять падал. Не знаю, сколько я прополз, но вдруг туман стал реже и кое-где появились тусклые огоньки. Я почувствовал, что спасен, и поднялся на ноги. Туман стал совсем редким, и я, как на проявляемой фотобумаге, различил приближающуюся фигуру горнорабочего. Очевидно, он вышел из какой-то смежной горной выработки и направлялся к выходу.

Человек! Настоящий, живой человек! Какая радость! Я пошел за ним, боясь потерять его из вида и одновременно стыдясь обнаружить себя, будто бы он знал мои переживания.

Мой «спаситель», ни о чем не подозревая, шел вперед; он трудно дышал и сильно шаркал ногами, чему я и был обязан своим спасением.

Я не хотел его обгонять; я боялся разочароваться в его внешности и расплескать свои святые чувства. Я хотел сохранить о нем ту божественную память, которая зачастую теряется при близком знакомстве. Я с ним расстался, как с добрым человеком, в образе которого мне явился Христос. Он так и не узнал, кем был для меня. Он вошел в подъемную шахтную клеть, а мне торопиться уже было некуда. И тут я вспомнил псалом Давида, знакомый с детства, но понятый по-настоящему только сегодня: «Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо, Ты там; сойду ли в преисподнюю и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря: и там рука Твоя поведет меня и удержит меня десница Твоя» (Пс. 138:7-10).