Ташкент – Москва – Нью-Йорк – Денвер – Сакраменто! И вот живу я в Америке уже сто дней. Мало это или много? Не знаю. Иногда один день, как целый год, тянется и тянется. Другой раз: не успел оглянуться – и день прошел. Оно, конечно же, так и должно быть, ведь время – понятие относительное. Его не было когда-то и не будет в будущем, потому что Бог живет вне времени.

Время – это лишь последовательная форма существования реальной, физической действительности: неба, земли, моря и их содержимого. Однажды наступит такой момент, когда нужды во времени больше не будет. Бог отключит Свой «секундомер», и земля прекратит свое движение.

«И Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу и клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо и все, что на нем, землю и все, что на ней, и море и все, что в нем, что времени уже не будет» (Откр. 10:5-6).

Поэтому и жизнь человека измеряется не количеством прожитых лет, а ее содержанием. И за этот короткий период, что я живу в Америке, я очень много познал.

Меня спрашивают: «Ну, как Америка?» «А никак! – отвечаю. – Не нравится мне здешняя жизнь, и все тут!» Еды много – согласен, свободы – тоже и мишуры всякой цивилизованной. Например, нажал в машине кнопку – и отворяются ворота. Заехал, а дальше что? Да ничего, пустота – еда и интернет! Многие и книгу давно в руках не держали.

Мне усердно объясняют: «Да как вы не поймете? Это ведь Америка! Это вам не Россия или какой-нибудь там Узбекистан!»

Это изголодавшиеся в колхозах и совхозах люди совсем запамятовали, что не хлебом единым жив человек. Они со смаком вкушают американские блюда и, угождая своей плоти, теряют чувство меры. Но апостол Павел нам советует, как и римлянам, чтобы мы «попечение о плоти не превращали в похоти». И пусть мы не филиппийцы, а всего лишь калифорнийцы, он нам дает наглядный пример: «Умею жить и в скудости, и в изобилии; научился всему и во всем, насыщаться и терпеть голод, быть и в обилии, и в недостатке...» (Фил. 4:12).

Вот они две крайности человеческой жизни: недостаток и изобилие. И бросаемся мы из одной крайности в другую. Многие из нас до того «обамериканились», словно никогда и не были русскими, украинцами, белорусами...

Христиане-беженцы из нашей славянской диаспоры всю жизнь мечтали о долларе и свободе. И наконец-то их мечта сбылась. И что же? Многие ударились в накопительство, экономя даже на еде и самом святом – братолюбии. Такого страха выживания у наших братьев не было, пожалуй, и в самые трудные, сталинские, времена. Тогда братолюбие и жертвенность были на более высоком уровне: регулярно посещали друг друга и делились последним куском хлеба. Теперь переселенцы-христиане завидуют и ревнуют успехам ближнего. А может, Америка тут и ни при чем? Мой отец любил говорить: «Перец, увези хоть в Америку, и там будет горчить...»

Так почему же я приехал в эту страну? И, за неимением более или менее вразумительного ответа, тешу я себя универсальной отговоркой: так было угодно Богу.

Если жизнь измерять только изобилием продуктов, то мы сделали правильный выбор, а если нет?.. Богатые у нас столы, царские, можно сказать. Так в России раньше ели разве только купцы первой гильдии. А дальше что? Слушаю я ежедневно слова хвалы и благодарности Богу за то, что Он переселил нас в эту благодатную страну, а сердце мое почему-то не наполняется радостью, как этот стол яствами. Гляжу я вдаль и вижу Россию, родину свою, в слезах и обидах, в извечной нужде и нищете. От некрасовских времен и доныне, и в грозные дни, и в мирные, стонет она и нет ей утешения.

Да, я сыт, доволен. Но почему же, почему и день, и ночь передо мной стоят эти скорбные, согбенные старушки, с потухшими глазами и дрожащими руками? Эти старые женщины, всю жизнь трудившиеся в поте лица своего, то во спасение своей родины, то во славу ее, так досыта и не наевшиеся за свою долгую и трудную жизнь, эти славянские женщины, некогда рожавшие для своей родины чудо-богатырей, нынче стоят на российских перекрестках, краями платков закрыв от стыда и унижения сморщенные лица. Их лики смиренны и покорны. И лишь по дрожащим губам, произносящим «спасибо», можно определить их душевное состояние.

Мы говорим: «Родина их забыла!» Но кто она, эта родина, если не мы с вами, ее граждане?! Почему Америка кормит не только своих стариков, но и чужих? И почему мы с такой готовностью садимся за чужой стол? Где наша мужская гордость? Мы собираем крохи от этого богатого стола, складываем их в свои ладони и, зажав в кулак, сберегаем на «черный день», забыв, что между богатством и бедностью всего один шаг. И наше «братство в изгнании», взяв курс на бизнес (а это разве только слепой не заметит), поощряет сребролюбие, что, само по себе, может, и не смертный грех, но любовь к нему рождает беду.

Слышу голоса: «Но ведь поднялся же некогда Авраам и, гонимый голодом, ушел со своей родной земли со всем своим семейством в далекий Египет!»

Да, было такое. Но ведь то Авраам, которого Сам Бог водил за руку! А кто из наших братьев, положа руку на сердце, скажет, что наше стихийное бегство из родных мест тоже угодно Богу? И, к тому же, Авраам не имел такого Утешителя, которого имеем мы с вами в лице Духа Святого, ежедневно напоминающего нам: «Имейте нрав не сребролюбивый, довольствуясь тем, что есть. Ибо Сам сказал: «не оставлю тебя и не покину тебя» (Евр. 13:5).

Я тоже лежу вот в своем «шатре» (апартаменте) на берегу реки Сакраменто. Где-то нервно вздыхает многотысячный стадион. Временами надрывно гудит теплоход. И зовет куда-то, в небесную даль. Лежу с открытыми глазами и долго не могу заснуть. Над спящим городом взошла луна. Она проплыла мимо трех пальм-близнецов и спряталась за старым, престарым дубом.

Недавно только разговаривал со своими внучками по телефону, и их вопросы до сих пор звучат в моих ушах: «Деда, когда ты нам пришлешь справки, чтобы мы скорее приехали к тебе?.. Я каждый день прошу Иисуса, чтобы Он поскорее отправил нас в Америку...»

Они наслышаны о «райской» жизни в Америке и слезно просят меня, чтобы я скорее забрал их к себе. Но я уже разослал «справки» эти по всем мыслимым и немыслимым инстанциям и не знаю, чем еще могу им помочь.

Звучат эти детские голоса в моей голове, и я все больше и больше задумываюсь о том, сможет ли мое потомство когда-нибудь вернуться на свою исконную родину, как израильский народ...

«Имеющий ухо, да слышит...» «Се гряду скоро!» Я прислушиваюсь к ночной тишине, к своему затихшему сердцу и чувствую, что не могу сказать: «Ей, гряди, Господи!» Я сознаю свою неготовность и оттого, разочарованный и усталый, не могу спокойно спать...