В ежедневных утренних и вечерних молитвах участвовало всегда не менее 7-8 человек. А духовные гимны и псалмы, прославляющие Бога, звучали в течение всего дня. По субботам и воскресениям две наши комнаты (одна из них была темная, без окон) были переполнены гостями, прибывшими из дальних сел и аулов в город на воскресное богослужение.

Тяга народа к вечным и нетленным ценностям была настолько велика, что многие пешком преодолевали десятки километров для того, чтобы преклонить свои колени в Храме Божьем. Особенно тяжело было зимой, но духовная жажда влекла людей к неистощимому Источнику тепла – к Иисусу Христу.

Наш отец, Туаев Михаил Давидович, был первым и бессменным пастором осетинской церкви евангельских христиан-баптистов в городе Владикавказе. Его ревность и верность Богу зажигали сердца верующих христиан. В самые холодные и мрачные времена гонений он умел согревать остывающие сердца, умел подать им надежду и хлеб, а сам удовлетворялся малым, оставаясь всегда «довольным и благочестивым». Он был настоящим пастырем, и к нему тянулись сердца нуждающихся. Он много раз страдал за имя Господне. Пять его сыновей следуют по его стопам, проповедуя Христа распятого.

Когда пастыря нашего и отца КГБ оторвал от нас и поместил в темницу, мы, дети его, не остались без Покровителя. Бог охранял нас Своей рукой ради праведности нашего отца.

И в самые трудные дни «инквизиции», когда одно только упоминание о Боге могло вовлечь в неприятности, у нас на столе, на видном месте, лежала старинная, большая Библия, на которую иногда искоса поглядывал заходивший участковый уполномоченный и сердито спрашивал:

– А это что такое?!

– Библия, – спокойно отвечала тетя, уверенная в том, что эта Книга в особой защите не нуждается; она сама себя защитит.

– А-а... – что-то мычал тот себе под нос и переводил разговор на другое.

Мать моя запечатлелась в моей памяти «вечно молящейся». Молилась она очень отрешенно, четко и ясно выражая свои мысли. Я не мог надивиться простоте и ясности ее слов. У меня, у ребенка, создавалось такое впечатление, что она разговаривает с каким-то хорошо известным ей человеком, находящимся где-то рядом. Но я, как ни присматривался, никак его не мог увидеть.

– Ешо Чырышти! – говорила она доверительно и проникновенно этому «Незнакомцу». – Ты знаешь, как мне трудно! Помоги мне и дай терпение!

Хотя я стоял рядом на коленях, но для нее в данный момент не существовал. Она вся уходила в молитву.

Я долго слушал ее жалобы, и постепенно для меня открывался новый мир, отличный от того, в котором я привык жить. Оказывается, все не так уж и безоблачно, как мне казалось, и мир, в котором я спокойно живу, почти взрывоопасен. Кругом болезни и нужда, а хлеб, который я ем, мать моя ежедневно выпрашивает у этого Господина. И земля, по которой я безопасно хожу, скоро будет гореть в огне...

Она молилась за каждого из нас в отдельности. Я слышал свое имя, и сердце мое сжималось от тоски и от страха, от радости и еще от каких-то непонятных чувств, обуревавших меня. Оказывается, я был очень несчастным и немощным, хотя я об этом и не знал; и еще я понял, что меня любят и помнят, и хотят даже спасти.

В дальнейшем я понял, что эти ежедневные, тайные беседы назывались «молитвой» и еще я обратил внимание на то, что мать наша, Ксения, по-настоящему хорошо себя чувствовала только во время молитвы, она жила только молитвой. Остальное время она плакала, рассуждала о жизни, воспитывала нас, пила валерьянку и опять плакала.

Истощенная от всевозможных потрясений, она была подвержена стрессам, а врожденный порок сердца с ревматизмом делали свое дело, и здоровье ее с каждым днем ухудшалось. Да и тоска о любимом муже, оторванном от семьи, «съедала» ее.

Детским своим умом я никак не мог понять, что плачет она от безысходности и потерь, от тяжкой жизни и забот.

И, продолжая плакать, она начинала петь:

Но я знаю, в Кого я верю,

Ничто меня с Христом не разлучит;

И Он мне наследье вручит

В день, когда опять придет.

Постепенно я начинал понимать, что поет она от любви к Иисусу Христу, Которого она именовала по-осетински: «Ешо Чырышти» и Которого я никак не мог разглядеть. Надежда увидеть всю свою семью у престола Бога, вера в Того, Кто обещал ей помочь, поддерживала ее.

После долгих, изнурительных слез и тихой беседы с Богом, она постепенно успокаивалась и, уже в который раз, начинала рассказывать свой любимый сон, который она видела давно, еще до «взятия отца».

Охваченная женской слабостью, она тогда умоляла его уйти задними дворами, пока работники НКВД делали обыск в соседней комнате. Но он сидел на кровати в нижнем белье и, опустив голову, думал о пастве, которую Бог доверил ему стеречь. Как он мог покинуть своих овец и под покровом ночи бежать от них? Да и куда?..

Под слезы своей молодой жены, под жуткий визг черной машины, он добровольно «взошел на Голгофу», где висел на кресте распятый Иисус…

Забыв о своих слезах, мать рассказывала этот дивный сон: «Пришел будто бы ваш отец домой и принес пять буханок хлеба. Оставил хлеб и тут же собрался уходить. Я его удерживала и очень просила: «Миша, ну подожди еще немного! Ну почему ты так быстро уходишь?! Что же мы без тебя будем делать?! Не уходи!..»

Но, как я его ни уговаривала, он не мог задержаться даже на минуту. Он уходил в темноту и, оборачиваясь, все предупреждал меня: «Смотри, береги эти пять хлебов! Очень береги! Экономь их, чтобы хватило до моего возвращения...»

Мать была очень хорошей рассказчицей. Я, как наяву, видел озабоченное и серьезное лицо отца. Вот он еще раз обернулся и, уже в который раз, повторил: «Смотри, не забудь! Береги эти пять хлебов!..»

Каждый раз, когда мать рассказывала этот сон, я вместе с ней оказывался там, в ее ночном видении, и каждый раз вместе с ней волновался, провожая отца. И каждый раз мне хотелось кричать ему вдогонку: «Папа, куда ты уходишь? Подожди!»

Но каждый раз он, удаляясь, растворялся в какой-то дымке. Он уходил в ночь точно так же, как в ту далекую, роковую ночь тысяча девятьсот сорокового года.

Наша многострадальная мать, Ксения Степановна, подруга и помощница пастора церкви, всю жизнь пыталась разгадать смысл этого сна. После каждой молитвы он открывался ей по-новому, и я понял, что не будь этого сна, ей было бы намного тяжелей.

Пять хлебов – это, очевидно, те пять лет, на которые был осужден наш отец по 58-й статье и которые со временем превратились в вечность.

Пять хлебов – это пять сыновей, которых мать должна была очень, очень беречь.

Пять хлебов – это и те хлебы, которыми Иисус накормил множество людей. И не было ли это напоминанием о том, что Бог может прокормить не только ее пятерых детей?

Как бы там ни было, этот сон для нашей матери был очень важен. Она носила его в груди как символ Веры, Надежды и Любви.

Вспоминая тяжкий путь страданий своего отца и не менее тяжкую тропу своей матери, я утешаюсь лишь тем, что там, впереди, за горизонтом, их пути сольются в одну дорогу, которая ведет в Вечность, и родители мои, встретившись заново в кущах Рая, будут служить любовью друг другу и Богу.

И вот уже на склоне лет, когда я по возрасту пережил и мать, и отца, стою я, как и прежде, смотрю в ту же неведомую даль, куда некогда уходил мой отец. До боли в глазах вглядываюсь в глубину той ночи с надеждой найти там хоть что-нибудь. И обнаружил я там, вдали, некий свет. И наконец-то я понял: оказывается, отец мой уходил не во тьму, а сквозь эту тьму.

Теперь я знаю, что и мать моя, многострадальная и святая Ксения, тоже ушла в это далекое и светлое будущее.

И ваши «Ксении», друзья мои, тоже там. Не будьте безутешны об умерших родителях; они давно вас ждут в Небесных Чертогах.

«Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды.

Ибо, если мы верим, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним» (1Фес. 4:13-14).