А ведь это правда! Эта счастливая звезда загорелась на моем горизонте в 6 часов вечера, 14 августа 1948 года, когда я впервые осознал себя грешником и, преклонив колени, воззвал к Господу Иисусу Христу о прощении моих грехов.

Бог дал мне дух покаяния, и с того момента загорелась моя счастливая звезда и открылось мне голубое небо с мириадами мерцавших звезд, напоминающих о Божьих обетованиях.

И это не всё. Вскоре Господь вывел меня из разрушенной послевоенной Германии, где рыскали репатриационные агенты КГБ, вылавливая невозвращенцев, не желающих возвращаться на родину, где их ожидала, если не смерть, то страшные страдания в колымских лагерях, где и я вряд ли бы выжил.

Бог открыл мне двери и привел в Америку, дал работу и все необходимое для семьи, а главное, духовную свободу для свидетельства миру о любви Христа.

Одно тяготело над моей душой – тоска по родному краю, ностальгия, желание встретить брата, уцелевшего в войне и двух сестер, с которыми я имел переписку окольными путями, через Канаду. Они писали мне о своей жизни, вроде: “Мы живем по-прежнему, как в тот год, когда умерла мама” (мама умерла от истощения, будучи 53-х лет). Брат писал еще смелее: “Приезжай, тебя здесь встретят с распростертыми руками, ибо такие люди, как ты, родине нужны”.

Это был явный намек на КГБ.

И я отводил тоску по-родному краю стихами. Я писал их почти ежедневно, не надеясь, что их кто-нибудь будет читать, кроме жены.

Ночь. Луна. А мне не спится.

Небо в звездах-васильках.

Выйду в поле помолиться

О любимых земляках.

Мне ответит тихим эхом

Сердцу близкая родня:

“Почему ж ты не приехал

Ну, хотя бы на три дня?”

И вот так годов уж двадцать.

Верь, молись, терпи и жди...

Сердцу раненому снятся

Справедливые вожди...

И вот я дождался справедливых вождей. Но не они открыли дорогу на родину. Это сделал всемогущий Бог. Он, наконец, ответил на молитвы многих тысяч беженцев-изгнанников, рассеянных по всему миру, и открыл дорогу на родину всем, кто пожелает посетить родину, взглянуть на родные места после долгой разлуки.

Но возвращенцев на родину не было.

Весной 1988 года, после 47-летней разлуки, я посетил родную деревню, от которой осталась только одна полуразрушенная избушка да маленькое, заросшее кустами сирени кладбище, где были похоронены моя мать и две сестры.

Вспомнились Есенинские строки:

Я посетил родимые места,

Валерий, муж моей внучатой племянницы, добродушный, услужливый молодой человек, угадав мой глубокий интерес к родным местам, сказал мне при первой же встрече: “Завтра я покажу вам вашу родную деревню, о которой, я помню, вы писали:

Вспоминаю: в сладкой неге

Спали клены и сады.

Есть деревня, где я бегал

В грядках росной лебеды.

Шестнадцать километров от города Новозыбкова до моей деревни мы проскочили на стареньком “жигуленке” за несколько минут. Я издали увидел зеленую равнину, а на ней два дерева и вросшую в землю одинокую избушку.

– Где же Боровка? – спросил я Валерия.

– Боровки нет. Её съела колхозная система, – ответил он и грустно посмотрел на меня.

Да, я здесь родился, здесь провел детство, здесь мальчик “бегал в грядках росной лебеды”, а теперь я, дряхлый старик с седой головой, стою перед пустырем, где когда-то я родился от матери-крестьянки и отца-лесного сторожа.

Деревня называлась Боровкой (от слова “бор” – большой сосновый лес, отрог так называемых брянских лесов).

К окраине леса пригорнулись две березовые рощи – грибные и ягодные места, спасавшие от голода 1933 года нас и несколько ближайших деревень.

Перед началом коллективизации деревня насчитывала 26 хозяйств, по 13 изб на каждой стороне улицы, утопавших в ветвистых кленах, липах и вербах, в которых перекликались крикливые иволги, а им вторили кукушки. Бесконечное щебетание птиц создавало птичий рай.

На двух концах деревни стояли колодези, и один из них, ближе к нашей избе, имел очень приятную для питья воду.

Валерий остановил свой старенький, но выносливый “жигуленок” возле двух сухих кленов. Когда-то эти клены красовались перед окнами нашей избы, и я вспомнил слова одного стихотворения, написанного в 50-е годы:

В душе не гаснет жалость:

Не быть в краю родном,

Где, помню, красовались

Два клена под окном...

И вот я стою перед ними, смотрю на высохшие старые деревья:

Как же вы, братишки, уцелели?

Только на душе не веселей.

Где же птички, что когда-то пели

И гнездились в густоте ветвей?

– Где же деревня? Где люди, населявшие ее когда-то? – повторял я вновь и вновь и не находил ответа.

Валерий, услышав мой вопрос, указал на остатки развалившейся избы и сказал:

– Вот смотрите, что осталось от деревни. Это была рентабельная колхозная бригада. Все, кто помоложе, уехали в город, а оставшиеся несколько стариков умерли.

И тут же он добавил:

– У нас ведь не живут по 80-90 лет, как у вас там, в Америке. У нас прожил человек 50-60 лет и отходи в сторону, дай место пожить другим.

Я опустил голову, закрыл глаза и представил себе, что я стою посреди нашего двора и вижу все хозяйственные постройки: сарай для дров, погреб, где хранились в погребной цементированной яме запасы картошки, капусты, огурцов, моченых яблок. Вспомнились широкие ворота, которые легко открывались настежь при загоне домашнего скота, возвращающегося с пастбища. Вспомнился огромный сеновал, где хранился запас сена для зимы.

В 1927-28 г.г. крестьяне жили в достатке, но коллективизация буквально за один год сделала хлеборобов нищими. Выдумка Сталина парализовала деревню, и она до сей поры не может выйти из этого состояния.

Я вновь вернулся в край осиротелый,

С. Есенин

А я вернулся в родной, но безлюдный свой край не восемь лет спустя, а почти полстолетия. И мой край оказался не осиротелым, а исчезнувшим.

О нем напоминало лишь осиротевшее кладбище с тремя могилами, которые уцелели только потому, что за ними присматривали дальние родственники. Они приезжали из города по моей просьбе и ухаживали за ними, чтобы не заглушила их высокая сорная трава.

И еще оставил след один из двух колодезей, без журавля, но с привязанным на цепи ведром. Его дубовый сруб кто-то обновил, и я, заглянув в глубину, ясно видел там отражение неба, блеск воды и, когда я подал голос, он глухим эхом возвратился ко мне.

Я прошелся взад и вперед по предполагаемой улице, мысленно представляя избы соседей, и спрашивал самого себя: куда девались деревья, украшавшие улицу, и фруктовые сады, которые имело каждое хозяйство? Позарастали стежки-дорожки, и нет тех лужаек, где мы, дети, строили шалаши.

Я зашел в единственную полуразрушенную избушку, и память сразу подсказала: да это же изба Володи Лобкова, моего одногодка, оставшегося сиротой после смерти родителей в голодный год. В избе стоял остов железной кровати, на земляном полу – грязное, старое тряпье и множество пустых бутылок. И я понял: здесь кончал свою жизнь какой-то отшельник-алкоголик, и, может быть, он был последним жителем Боровки.

Я пошел на кладбище, к могиле моей матери, Ксении Васильевны, и воспоминания вереницей замелькали предо мной. Я вспомнил свои молитвы, когда я взывал к Богу, проходя мимо кладбища на пути в школу, в соседнюю деревню...

Долго стоял я возле могил матери и двух сестер, страдалиц, переживших голод и рабскую работу в колхозе. Могилки уцелели, благодаря обелискам, за которыми присматривали Валерий и его жена. Пришли на память те события и переживания, которые давно уже были забыты. Я вспомнил имена многих жителей деревни. До мельчайших деталей вспомнились похороны матери в морозный декабрьский день, когда мне, тринадцатилетнему мальчику, хотелось быть похороненным вместе с ней.

На кладбище все еще сохранилась большая кряжистая береза, на которой раньше было большое гнездо аиста. Каждую весну аисты возвращались из теплых краев. Теперь аистов нет, как и людей.

Вспомнилось, как я, семилетний, однажды удивил всю деревню, взобравшись по этой березе до самого гнезда и с большим трудом и риском спустился на землю. Переживавшие за меня наблюдатели рукоплескали.

Мои воспоминания прервал голос Валерия:

– Ну как, дедушка, не пора ли возвращаться домой? Смотрите: солнце катится к закату.

На пути в город я попросил Валерия остановиться на пригорке, с которого хорошо были видны жалкие остатки деревни. Посмотрел и воззвал к ней, незримой, но существующей в моем воображении: “Где же ты, моя милая и родная Боровка? Где вы, мои любимые трудолюбивые земляки, ее населявшие? Какую боль претерпели вы, оставляя родные, насиженные места, где родились, жили и благоустраивали эту деревню ваши отцы и деды? А сегодня я стою на этом опустевшем и заброшенном месте и благодарю Тебя, Господи, что, спустя 47 лет, я смог посетить эти родные места, пропитанные слезами и потом моих земляков. Да будет воля Твоя, Боже, над всеми, кто есть еще в живых из этой деревни...”

Я еще несколько раз оглядывался назад, смахивая со щеки слезу и повторяя родившиеся там же строки:

Что стряслось с родимым краем?

Но одно мы верно знаем:

Во Христе нас любит Бог.