В молодости Игнат славился своими присказками да побасенками. Все любили шутника Игната, балагура и забавника, и без него нигде не обходились.

После возвращения из плена Игнат женился на засидевшейся в девушках Дарье, тихой и работящей соседке. Он отделился от отца и построил на краю села избушку и сарай для кобыленки.

Через год Дарья принесла Игнату сына. Он приехал на луг, где она, беременная, сгребала сено, и увидел Дарью под копной. Она корчилась в муках рождения и еле выдавила сквозь стиснутые зубы:

– Игнат, езжай за бабкой Прасковьей...

Муж вскочил на телегу, ударил кобылку вожжами...

– Эй, ты, милая, выручай!.. Давай, давай, чалая, шевели ногами, – кричал Игнат до самого села.

Бабу Прасковью он привез с опозданием. Дарья лежала на сене, закрыв глаза, а возле нее судорожно бился красный комок.

Игнат отвел кобылу в сторону и сразу услышал надрывный детский плач:

– У-а-а... у-а-а...

«Должно быть, сын, – решил Игнат. – Голос у него геройский.»

– Не подходи, не подходи пока што... Сына даровал Бог, – прошмакала бабка.

– Слава Те, Господи, – сказал Игнат. Он снял картуз, повернулся к востоку и несколько раз перекрестился, кланяясь до земли.

Дарья выжила, но больше детей она не имела.

Прошли годы. Прошла революция. Сын Игната вырос, ходил в школу, но как только достиг восемнадцати лет, уехал в город, на заработки, и забыл о родителях.

Прошел год, второй, а сын не написал отцу ни одного письма. Игнат и Дарья тосковали о нем. Их жизнь пошатнулась, как шатаются столбы ветхой постройки. Игнат стал раздражителен, зол и несговорчив и начал выпивать. Деревенские мальчишки-озорники часто собирались гурьбой и в один голос решали:

– Пойдем деда Игната подразним!..

Ватага шалунов шла на край села и, бросая камни в избу старика, выкрикивала:

– Игнат, Игнат, подавил ягнят!..

Старик ворчал под нос, выглядывал из-за угла, сыпал проклятия и, улучив удобный момент, бросал в озорников палкой и бежал за ними, размахивая руками. Он часто жаловался соседям, но соседи на жалобы старика отвечали с усмешкой:

– А ты своих детей поимей, узнаешь, как с ними...

Но дед Игнат хорошо знал детей. Его сын, Вася, не раз выводил его из терпения, часто уходил из дома, чтобы избежать наказания. Теперь старик говорил сам себе: «Перекрутил я гайку, потому сын домой не едет...»

В жизни деда Игната случилась еще одна беда. Его старуха, Дарья Петровна, которую никто на селе не знал по отчеству, завела дружбу с евангелистами. Соседи смеялись над Игнатом, и это больше всего сердило старика. Несколько раз он выгонял жену из дома, но это не помогало. На другой день Дарья снова появлялась в избе. Забыв все обиды, она старательно бралась за домашнюю работу, готовила Игнату обед, а при случае говорила:

– Ну, чего сердишься? Хватит. Иди за стол, небось, голодный?.. И скотина заморена...

Игнат молчал, но через час-другой, вздыхая, сам начинал разговор:

– Плоха холостяцкая жизнь. Всухомятку долго не протянешь.

Иногда Дарья говаривала сестрам по вере:

– Всего не рассказать вам, родимые, как оно мне приходится крест нести. Но чует мое сердце, что Бог смилуется надо мною и моего Игната на путь истины наставит.

Однажды в село приехал проповедник. В его сумке, переброшенной через плечо, лежали книги. Он заходил в каждую избу, низко кланялся хозяевам и говорил:

– Мир вам, добрые люди. У меня для вас письмо есть...

– От кого бы это было? – обычно спрашивали люди.

– От Самого Господа Бога. А зовется оно Евангелием.

– Такие книги нам читать не велено.

– А кто это не велит? – спрашивал проповедник.

– Начальство.

– Христос выше всех, а Он сказал: «Исследуйте Евангелие».

Так начиналась беседа. В избу заходили соседи, задавали вопросы.

Однажды вечером, когда стадо возвратилось с лугов, Игнат шел через село от кума. Летний день прощался с землей, и длинные тени изб пересекали улицу, выходили на огороды. У колодца молчаливо стояла толпа людей и слушала, как молодой человек, худощавый, с гладко причесанными волосами, поднимал высоко книгу и звонким голосом возвещал:

– Человек тоже, как блудный сын, ушел от Небесного Отца, ушел от Бога, подружился с лукавым и мучится от тяжести жизни...

Глаза проповедника, живые, ясные, смотрели на толпу смело, его голос то дрожал, как надорванная струна, то снова звенел над притихшей улицей:

– И вот задумался сын над собою и сказал: «Встану и пойду к отцу моему, попрошу прощения...»

– Ну-ка, послушаю, о чем он гутарит, – решил дед Игнат. – Не про моего ли Васю рассказывает?..

Старик стал у прясла, поднял свою бороду повыше, чтобы лучше слышать слова, таявшие в толпе, но в это время несколько женщин-активисток, посланных из сельсовета, громко закричали:

– Что рты-то разинули?.. Водой его окаянного, еретика энтого!..

Боевая и быстрая молодка Дуня взмахнула полным ведром воды и вылила его на проповедника. Толпа зашумела, раздался смех мальчишек, облепивших со всех сторон ограду.

– Идите по домам! – прозвучал властный голос председателя.

– Ну и злые же люди живут на земле, – думал дед Игнат, возвращаясь домой. Зачем обидели этого человека? Рубашку новую облили, книгу испортили.

Из-за угла выбежали дети, закричали на все голоса:

– Игнат, Игнат, окотил ягнят!..

Игнат шел, не поворачивая головы, словно не слышал этих выкриков. Теперь он думал о сыне. Ему очень хотелось послушать историю до конца, узнать, вернулся ли сын к отцу и как его принял отец? Он вошел во двор, присел на крыльце и смотрел, как усаживаются на шесте куры. Петух подавал сердитый голос, как подает команду генерал, а куры теснились одна к другой, поквохтывая.

– Что с тобою, Игнат? Али занедужал? – спросила Дарья.

– Ничего, пройдет. Ставь вечерять.

За столом Игнат молчал, обдумывая, как спросить у Дарьи о блудном сыне, и, уходя на сеновал ко сну, решился:

– Дарья, ты, наверно, знаешь, как отец встретил блудного сына, о котором написано в Евангелии. Когда-то я знал, да забыл...

Дарья встрепенулась, подошла к Игнату и ласково сказала:

– Пойдем завтра в собрание. Там будет проповедник, он все расскажет. Читать-то мы сами не умеем.

Ничего не ответил Игнат, но наутро, умывшись, попросил у Дарьи чистую рубашку и сказал:

– Ты, Дарья, иди одна, а я приду после. Без тебя дорогу знаю...

Игнат остановился на пороге просторной комнаты. Все, одетые по-праздничному, сидели на скамейках. Народу было много, и это смутило Игната. Он хотел пройти в угол, чтобы никто не заметил, но к нему подошел знакомый парень, улыбнулся и, положив руку на плечо, тихо сказал:

– Садитесь, Игнат Борисович, на это место. Я моложе, постою.

Игнат робко присел на скамейку и, стараясь не глядеть по сторонам, начал прислушиваться, о чем говорит проповедник, стоявший у стола. Это был тот молодой человек, с красивыми глазами, которого облили вчера водой. Теперь на нем была другая рубашка, белая, выглаженная. Он говорил тихо, но внятно, читал ту же толстую книгу, что Игнат видел вчера у колодца, и, останавливаясь, объяснял людям прочитанное.

Не все понимал Игнат, о чем говорил проповедник, но, когда он закончил, в доме зашевелились люди. Десятка два молодых парней и девушек вышли наперед, стали в два ряда, и парни запели:

Из чужого края

Я зову домой,

Руки простираю:

«Сын Мой, сын Мой!»

Дед Игнат вздрогнул, услышав эти слова. Он опустил голову, прислушиваясь к каждому слову. В припев включились девичьи голоса:

Шествуй, странник, в край свой,

К Родине святой.

Ты блуждал так далеко,

Иди домой.

Ты блуждал далёко,

Но приди домой.

Смою все пороки,

Сын Мой, сын Мой.

Игнат силился, сдержать слезы, но не мог. Он заплакал тихо, про себя. Ему казалось, что поют не люди, а Ангелы. Это они с неба зовут его к Богу, а он, Игнат, грешник, как блудный сын, промотал свою жизнь, не заметив, как подкралась старость.

– Блудный сын... Непокорная моя голова... – твердил про себя старик, всхлипывая. Что-то щемило у него в груди. Ему стало стыдно за свою жизнь, стыдно перед Дарьей, перед соседями, стыдно перед Богом. Он поднял заплаканное лицо, открыл глаза и увидел, что все стояли на коленях, и между ними, на женской стороне склонилась Дарья. Она плакала, вытирая фартуком слезы, а в это время едва слышно доносился голос проповедника:

– Бог, как добрый Отец, не вменяет людям грехов, а зовет к покаянию...

Какая-то невидимая сила наполнила Игната решимостью. Он встал и, прихрамывая на обе ноги, прошел к столу.

В большой комнате, наполненной народом, наступила тишина. Теперь было слышно, как на стене отчетливо тикали ходики, в такт им стучало сердце Игната. Он осмотрел всех спокойным взглядом, потрогал бороду, словно желая убедиться цела ли она, и, глубоко вздохнув, начал хрипло выговаривать слова.

– Ну, что ж? Вот и еще один блудный сын... – Голос старика дрожал. – Надоело мне так жить. Довольно. Каюсь перед Богом и перед вами каюсь... Господи, прости меня, дурного старика... Много я нагрешил за свою жисть. И вы, люди добрые, простите деда Игната...

– Бог всех прощает, а мы кто? – раздался чей-то голос.

– Прощаем, прощаем, – слышалось на женской стороне.

Проповедник подошел к деду Игнату, обнял его и по-сыновьи поцеловал в густую, рыжую бороду.

Хор пел еще раз, и через открытые окна дома, как голуби, вылетали стаями слова:

Воспойте, воспойте, ликуйте,

Омытые Кровью Христа...

Люди долго не расходились по домам. Каждому хотелось подойти к Игнату, пожать ему руку, поцеловать. Игнат несмело подошел к Дарье.

– Прости и ты меня, сердешная. Много я тебе насолил...

Жена не могла ответить сразу. От радости перехватило дыхание, и только спустя некоторое время, она вздохнула и, пожав костлявые пальцы Игната, проговорила:

– Я тебе, мой старик, наперед все простила... Слава за все Богу. Теперь мы пойдем одной дорогой.

– Одной дорогой, одной, – радостно закивал Игнат.

Неслышными шагами, словно крадучись, подошла осень. По утрам на крышах серебрились заморозки, а в полдень, когда солнце замедляло свой ход, было тепло и сухо. Огромные клены, украшавшие улицы села, роняли разноцветные листья. Они сердито шуршали под ногами прохожих и придавали земле нарядный, золотистый вид.

Вечером, когда жители села хлопотали по хозяйству, в переулке раздавался протяжный зов гармоники. Ветерок нес его в другой конец села, звал на улицу горячие сердца. Звуки гармоники обрывались, всхлипывали и снова кололи вечернюю тишь, рыдали голосистые переборы.

Лихой парень, гармонист Тимошка, шел по селу привычной ленивой походкой, растягивая мехи трехрядки и дымя прилипшей к губе папиросой. Навстречу ему один за другим выходили парни-подростки.

– Эй, Тима, жарь рязанскую!..

И Тимошка с новой силой нажимал на басы. Гармонь уже не плакала, а выла в такт припевкам собственного сочинения:

Девки, где вы? – Тута, тута!

А Марфута что ж не тута?

Потому она не тута,

Что сидит дома разута.

Ватага парней вышла на край села и остановилась под огромным старым дубом, возле хаты хороводницы и плясуньи Алены.

– Рановато, что ли? Никого нету.

– Где Алена? – удивленно спрашивал Тимошка.

– Ты что, не знаешь? – сказал Косой Петруня, парень лет двадцати, немного глуповатый. – Алена теперь у евангелистов будет петь. Говорят, ее скоро охрестят...

– Ах, вон оно что? – задумчиво проронил Тимошка.

– Это дед Игнат ей голову закрутил. Он стал бахтистом, а она ему племянницей доводится, – подал кто-то голос из темноты.

– Вырвать бы Игнату бороду!

– Точно, его надо проучить, колдуна старого.

Парни несколько минут молчали, как будто прислушивались к лаю собак. Они лаяли во всех концах села, задиристо, тревожно; а на огородах надрывно ревел заблудившийся теленок.

– Давай ему, косматому, крышу раскроем, – подал голос Петруня.

– Вот это будет номер!

Тимошка взял на гармошке несколько аккордов, остановился и спросил:

– Кто со мной? Айда к Игнату!..

Через минуту, насвистывая песенку, три парня пошли через поле к избе деда Игната.

Вскоре ветер поднимал прелую старую солому и разносил ее по двору, катил через огороды, в поле.

В это время Игнат возвратился с Дарьей из церкви. Несколько минут они стояли и смотрели, как на крыше их избы чернела огромная яма, а три человека отчаянно сбрасывали солому.

– Это Бог послал нам испытание, – прошептала Дарья мужу. – За Алену это нам, не иначе.

Игнат подошел ближе, подал голос:

– Слушайте, хлопцы, хватит. Вы хорошо поработали, а платить мне вам нечем.

Парни притихли.

– Правду говорю: платить нечем. Заходите в хату, старуха чаем с медом угостит. Грибцы соленые есть.

– А что? Пойдем? Бояться нечего, – сказал Тимошка.

Друзья согласились.

– Ты бы нам, старина, по чарке налил, – сказал Тимошка, зайдя в избу. Он косо поглядывал на старика, расхаживая по комнате.

– По чарке, говоришь? Не-е-т, этого у меня не будет. Хватит. А вот садитесь за стол, как порядошные люди, грибцов отведайте. А потом я медку принесу.

Тимошка думал о другом. Ему хотелось поругаться с Игнатом, толкнуть его в нос, потянуть за бороду, пригрозить за Алену... А теперь он видел, как старуха подавала на стол грибы, и первым сел у стола.

– Садись, хлопцы, попробуем...

– Вот вам хрящи, а это рыжики. Они получше...

Игнат принес из кладовой чашку меда; в углу шумел самовар. Он мирно разговаривал, спрашивал о ярмарке, на которой Тимошка купил гармонь, говорил о погоде.

– Домой бы пора, что ли? – подал голос Тимошка.

– Дело хозяйское, не гоню и не держу, – ответил дед.

Когда парни встали из-за стола, дед провел рукой по бороде, посмотрел на Дарью и сказал:

– Хочется мне Богу помолиться, поблагодарить Его за хлеб-соль.

Парни стояли у стола, слушали молитву.

– ...А еще, Господи, благодарю Тебя за этих хлопцев, что нас, стариков, проведали. Просвети, Боже, их умы, открой им жизнь новую, как открыл Ты мне...

Виновато улыбаясь, Тимошка подошел к деду и нерешительно протянул руку.

– Спасибо, дед Игнат, спасибо... Хорошо ты нас угостил!.. Долго помнить будем. А насчет крыши не горюй. Новую покроем. Как вы, хлопцы? – спросил Тимошка у друзей.

– А то как же? Обязательно. Завтра накроем. Новым околотом*.

Тимошка сказал правду. На другой день, к вечеру, на старой, пошатнувшейся избе Игната желтела новая, крытая под гребенку, крыша.

– А ведь верно в Евангелии написано: «Побеждай зло добром», – сказал Игнат Дарье и счастливо улыбнулся.

Н. Водневский

* соломой нового урожая.