– Случай, о котором я хочу вам рассказать, произошел со мной больше двадцати лет назад, – начал Сербин. – Вы в годы войны в Москве были? Тогда многое вам будет понятно.

Морозной ночью, после утомительного рабочего дня, я возвращался домой, в Лефортово. Я нервничал: близилась полночь, а ночного пропуска у меня не было. У Сыромятников я сошел с трамвая, чтобы пересесть на другой.

Выйдя из полутемного, но все же освещенного вагона, я сразу окунулся в непроницаемую темноту. Кругом ни малейшего огонька. В первые минуты я не мог разглядеть ничего и лишь присмотревшись начал различать силуэты ближайших предметов.

Я был один на остановке. Один. Тишина и полное одиночество.

– Я простоял с полчаса, – продолжал мой рассказчик, получив заверения, что я его слушаю с большим вниманием, – как вдруг услышал звук шагов. Кто-то приближался к остановке. Незнакомец шагал быстро, почти бежал. Не знаю, заметил ли он меня в темноте или просто шел по тротуару. Вскоре я смог уже различить его фигуру: красноармейская шапка, шинель, скрипящие на снегу сапоги. Что-то в его фигуре было странное, но что – сразу я не мог определить.

Тяжело дыша, красноармеец шел прямо на меня. Я подумал, что он меня не видит, и отодвинулся к стене. Человек направился в ту же сторону. Совсем близко слышалось его тяжелое дыхание. Еще через мгновение я различил худое лицо, заросшее густыми волосами.

Даже в темноте я различил быстрый, бегающий взгляд его воспаленных глаз. В них было страдание, смертельная усталость и... смущение. Представьте мое состояние: один, темнота и безмолвие ночи.

«Братишка!» – вдруг прохрипел незнакомец, и его простуженный баритон прозвучал в ночной тишине устрашающе жутко. Я в испуге отпрянул в сторону. Фигура только что бежавшего красноармейца вдруг как-то сразу сникла, безжизненно опустилась. Укорить ли он меня хотел, а может, просто пытался объяснить необычность своего состояния, только в следующий момент он поднял обе руки. «Хочет ударить!» – мелькнула в моем мозгу трусливая мысль, но я тотчас понял все. Рукава шинели взметнулись кверху, тяжелая материя переломилась у локтей и... упала. У красноармейца не было обеих рук...

Руки! Простой, несложный инструмент. Десять пальцев, десять коротких отростков из костей, сухожилий, кожи. Как много значите вы в жизни человека! Сколько радости, пользы, наслаждения вы приносите! – продолжал Сербин, подняв руки с растопыренными пальцами. – Руки человека нарисовали Джиоконду, изваяли Beнеру Милосскую, построили собор Василия Блаженного. Руки могут шить, строгать, они печатают на машинке, вращают штурвал самолета. Тысячи самых различных ценностей создаются каждый день, а мы как-то упускаем, что делают это руки.

Десять гибких, сильных пальцев хирурга зашивают рану на сердце; они же приводят в трепет тысячи людей, извлекая дивные звуки из бездушных клавишей рояля. Нежные пальцы любимой доставляют несравнимую ласку, заботливые руки матери успокаивают самую сильную боль. Мы так привыкли к тому, что у нас есть две руки, всегда готовые к действию десять пальцев, что даже не сознаем, как было бы трудно жить без них.

А этот несчастный... Что пережил он в короткие мгновения нашей встречи, какая мука унижения, обиды терзала его сердце, какие горькие мысли безнадежности метались в его лихорадочно возбужденном мозгу! Может, ждал он от меня помощи, может, и просто заблудился на незнакомых улицах? А если он только что вышел из госпиталя и первому встречному хотел излить душу, потрясенную жуткой потерей? Много раз пытался я поставить себя на его место и каждый раз содрогался от презрения к самому себе. Постояв несколько секунд с поднятыми вверх обрубками, чудовищно нелепая фигура вдруг быстро побежала прочь от трамвайной остановки.

Какой-то не то кашель, не то вопль вырвался из простуженной груди. Мучительное восклицание «эх!» было последним его словом, и этот крик, полный несказанной муки, навсегда остался укором в моей памяти....

– Когда я пришел в себя, – продолжал Сербин после небольшой паузы, – первым моим порывом было догнать незнакомца, объяснить свой испуг и жестокую невнимательность. Но было уже поздно – он исчез и даже в тишине не было слышно его шагов.

Вскоре подошел трамвай, и я поехал домой. Но заснуть в эту ночь я не смог: мне мерещился страдальческий, укоряющий взгляд красноармейца, слышалось его отчаянное: «Эх!»...

Александр Котов

Накануне Рождества 1875 года известный певец, исполнитель христианских гимнов, Ирэ Сенке, путешествовал на пароходе вверх по реке Делауэр. Был тихий, звёздный вечер. Большинство пассажиров отдыхало на палубе. Кто-то узнал Сенке и попросил его спеть. Он всегда был готов прославить Творца.

Прислонившись к громадной пароходной трубе, он поднял глаза к звёздному небу в молчаливой молитве, намереваясь спеть рождественский гимн. Но Дух Святой побуждал его спеть “Гимн Пастыря”. В глубокой вечерней тишине чистый голос Сенке с трогательной силой разлился над спокойными водами реки. Слова и мелодия исходили из самой глубины его души, не оставляя равнодушным никакое сердце.

Пассажиры долго оставались под впечатлением услышанного. Какой-то человек с суровым, обветренным лицом подошёл к Сенке и спросил:

– Скажите, вы служили в армии Севера?

– Да, – ответил Сенке, – весной 1860 года.

– Вспомните, находились ли вы в карауле однажды в ясную лунную ночь?

– Я помню некоторые лунные ночи, – ответил Сенке, удивляясь его вопросам.

– И я помню, – сказал незнакомец. – Но я служил в армии Юга. Когда я увидел стоящего на посту солдата в ту памятную ночь, я сказал себе: “Этот парень не уйдёт отсюда живым”. Я стоял в тени, совершенно скрытый от глаз, в то время как луна полностью освещала вас. Я поднял свой мушкет и прицелился. В этот момент вы подняли глаза к небу, точно так, как здесь, на палубе, минуту тому назад, и начали петь. Музыка, особенно пение, всегда имела удивительную силу надо мной. И я снял палец с курка.

“Пусть споёт всю песню до конца, – сказал я себе. – Я смогу застрелить его и потом. В любом случае, он моя жертва, и я не упущу его”. Вы пели ту же песню, что и сейчас. Я прекрасно слышал слова:

Всех принять Ты обещаешь,

Всем Ты говоришь: “Приди!”

Эти слова вызвали волну воспоминаний в моём сердце, и я стал думать о своём детстве и о моей богобоязненной матери. Много раз пела она мне эту песнь. Но она умерла слишком рано... Иначе многое в моей жизни было бы иным...

Когда вы закончили петь, я уже не мог целиться в вас. Я думал: “Бог, Который смог спасти этого человека от верной смерти, действительно, должен быть великим и могущественным”. И моя рука сама собою опустилась.

С тех пор я скитался по всему миру... Этот эпизод стёрся в моей памяти. Но, когда я увидел, как вы сейчас стояли и молились точно так же, как тогда, я узнал вас. Ваша песня пронзила мне душу. Как я хотел бы, чтобы вы могли помочь мне найти исцеление для моей больной души!

Глубоко взволнованный Сенке обнял человека, бывшего его врагом во время войны. В эту Рождественскую ночь они вместе пришли к Вифлеемским яслям. Там незнакомец, “бедная потерянная овца”, по его собственным словам, нашёл доброго, любящего Пастыря, о Котором говорилось в песне Сенке, Пастыря, Который ищет заблудшую овцу, и радуется, найдя ее.

С англ. Г. Мехонцева

Был день, как день, совсем обычный,

Кипела суета кругом,

Но вот походкою неслышной

Вошел к Марии Ангел в дом.

Воскликнул: „Радуйся, Мария!

Господь тебя благословил!”

И о рождении Мессии

Ей Ангел Божий возвестил:

„Он Сыном Бога наречется

И будет царствовать вовек.

Тот, кто уверует, спасется:

Да будет счастлив человек!”

Был день, как все, что были прежде,

Никто не знал, в грехе уснув,

Что Бог осуществил надежду,

Спасенья руку протянув.

Б.И.