БОГ (ода)  (стих)

Воспрянь, Америка  (стих)

Господь Иисус, Спаситель,  (стих)

РАССУЖДЕНИЕ О ПОЭЗИИ.  (рассказ)

О Ты, пространством бесконечный,

Живый в движенье вещества,

Теченьем времени предвечный,

Без лиц, в трех лицах Божества!

Дух, всюду сущий и единый,

Кому нет места и причины,

Кого никто постичь не мог,

Кто всё Собою наполняет,

Объемлет, зиждет, сохраняет,

Кого мы называем: Бог!

Измерить океан глубокий,

Сочесть пески, лучи планет

Хотя и мог бы ум высокий, –

Тебе числа и меры нет!

Не могут духи просвещённы,

От света Твоего рождённы,

Исследовать судеб Твоих:

Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает,

К Твоем величье исчезает,

Как в вечности прошедший миг.

Хаоса бытность довременну

Из бездн Ты вечности воззвал,

А вечность, прежде век рожденну,

В Себе Самом Ты основал:

Себя Собою составляя,

Собою из Себя сияя,

Ты свет, откуда свет истек.

Создавший всё единым словом,

В творенье простираясь новом,

Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!

Ты цепь существ в Себе вмещаешь,

Ее содержишь и живишь,

Конец с началом сопрягаешь

И смертию живот даришь.

Как искры сыплются, стремятся,

Так солнца от Тебя родятся;

Как в мразный, ясный день зимой

Пылинки инея сверкают,

Вертятся, зыблются, сияют,

Так звезды в безднах под Тобой.

Светил возженных миллионы

В неизмеримости текут,

Твои они творят законы,

Лучи животворящи льют.

Но огненны сии лампады,

Иль рдяных кристалей громады,

Иль волн златых кипящий сонм,

Или горящие эфиры,

Иль вкупе все светящи миры

Перед Тобой – как нощь пред днем.

Как капля, в море опущенна,

Вся твердь перед Тобой сия.

Но что мной зримая вселенна?

И что перед Тобою я?

В воздушном океане оном,

Миры умножа миллионом

Стократ других миров, и то,

Когда дерзну сравнить с Тобою,

Лишь будет точкою одною;

А я перед Тобой – ничто!

Ничто! Но Ты во мне сияешь

Величеством Твоих доброт;

Во мне Себя изображаешь,

Как солнце в малой капле вод.

Ничто! Но жизнь я ощущаю,

Несытым, никаким летаю

Всегда пареньем в высоты;

Тебя душа моя быть чает,

Вникает, мыслит, рассуждает:

Я есмь – конечно, есть и Ты!

Ты есть! – Природы чин вещает,

Гласит мое мне сердце то,

Меня мой разум уверяет:

Ты есть – и я уж не ничто!

Частица целой я вселенной,

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества я той,

Где кончил тварей Ты телесных,

Где начал Ты духов небесных

И цепь существ связал всех мной.

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я – царь, я – раб я – червь я, – Бог!

Но, будучи я столь чудесен,

Отколе происшел? Безвестен;

А сам собой я быть не мог.

Твое созданье я, Создатель!

Tвоей премудрости я тварь,

Источник жизни, благ Податель,

Душа души моей и Царь!

Твоей-то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну преходило

Мое бессмертно бытие;

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец, в бессмертие Твое.

Неизъяснимый, Непостижный!

Я знаю, что души моей

Воображения бессильны

И тени начертать Твоей;

Но если славословить должно,

То слабым смертным невозможно

Тебя ничем иным почтить,

Как им к Тебе лишь возвышаться,

В безмерной разности теряться

И благодарны слезы лить.

Г.Р. Державин. 1784 г.

Возгордилась Америка

Своей мощью и силою,

Вознесла свою голову:

–Я прекрасна, сильна,

Жизнь богатая здесь,

Я ни в чём не нуждаюся,

Ведь меня называют все

Супер-страна!

Возгордилась Америка,

Христиане не бодрствуют,

Извратили Писания

И возвысили грех,

Нет уж слез покаяния,

Нет молитвы пред Господом,

Вместо благоговения,

Грохот, шум, танцы, смех!

И не стало различия

Между миром и Церковью,

Отступил и расслабился

Богом купленный люд,

Bce тeпepь позволяется,

В Боге мир не нуждается,

И не знают, куда

Их дороги ведут.

Но всё это до времени,

Бог терпел и всё миловал,

Ждал от нас покаяния,

Ждал от нас Он плода.

Всколыхнул всех несчастием.

Он потряс, и вдруг ахнули

Люди гордые, сытые,

Как случилась беда.

Пробудись, о Америка!

Преклонись перед Господом!

Отвратит Он несчастье,

Свою помощь пошлёт.

Пробудись, Церковь Божия,

Воззови к Милосердному,

Снимет Он наказание,

Снимет грех, снимет гнёт!

***

Господь Иисус, Спаситель,

Ты грех мой искупил;

В небесную обитель

Дорогу проложил.

Я смерти был заложник,

Грехом я был пленен;

Но умер Ты, Сын Божий, –

И я освобожден.

Ты место моё занял

На страшном том Кресте.

Я сердцем это понял

И радуюсь теперь.

Что может быть прекрасней:

Ты умер за людей,

Податель жизни нашей

Господь и Царь царей.

Иисус! Тобой рожденный,

Хочу в Тебе пребыть,

И всей душой спасенной

Тебя всегда любить.

Е. Петрова

РАССУЖДЕНИЕ О ПОЭЗИИ.

Поэзия, как мне кажется, – это не мечтательность и не фантазирование, как думали в 19 веке; поэзия – это строгий, почти научно точный анализ психики поэта, это документ.

Поэзия фиксирует внутренние движения поэта, она сейсмографически точно улавливает колебания души поэта, она – кардиограмма.

Поэт, открывая себя как человека, открывает нам внутренний мир людей.

Поэт подслушивает шорохи и превращает их в громы.

Поэт живет во времени; он конденсирует в себе время.

И это касается не только лирики, но и романа. Достоевский опустил аналитический зонд в глубины человеческой психики. Он экспериментировал, но не над словом, а над душой человека. Он ставил душу человеческую в разные положения и следил, как она будет себя вести.

Он был великий исследователь, великий экспериментатор. Мы очень многое узнаем из его книг. Недаром Эйнштейн утверждал, что ему сделать великое открытие помог не кто иной, как Достоевский.

Структуралисты двадцатых годов заявляли, что писатель – плохой инструмент для познания, неверный, неточный. Для познания мира, утверждали они, надо обращаться к статистике, к экономическим и социологическим книгам. Писатель же – это испорченный барометр, устаревший и ненадежный.

Для них писатель – оформитель идей, поступающих извне, это мастер, ремесленник, выполняющий заказ. Поэт для них – обработчик слова.

Я же думаю, что поэт – это источник мыслей.

Пуанкаре когда-то сказал, что наука – это кладбище гипотез. Но литература жива от времен Гомера до наших дней. Кто-то шутливо заметил: если читать научные книги, то следует читать самые новые, если же читать художественную литературу, то надо читать самые древние. Это шутка, но в ней есть доля истины.

Когда меня спрашивают, над чем я работаю, мне всегда хочется сказать: «Над развитием в себе ощущения прошедшей войны, участником которой я был» или, к примеру: «Над развитием в себе ощущения краткости жизни» и так далее.

Главное, чтобы развилось ощущение, а перенести его на бумагу, зафиксировать, уловить – дело второе.

Из этого вытекает и требование точности: поэт должен осторожно перенести на бумагу свою мысль, сохранив все ее особенности, все ее изгибы, запинки и шероховатости. Писатель должен правдиво фиксировать свою мысль со всеми скачками. Слишком заглаженный стиль – стиль неживой, неестественный, лишенный прихотливости разговорной речи и тем самым лишенный правды.

Некоторые любят ссылаться на шутливую пушкинскую фразу о «глуповатости» поэзии, но забывают, что Пушкин советовал поэту «идти, куда влечет тебя свободный ум», и «усовершенствовать плоды любимых дум».

Главный недостаток современной поэзии, как мне думается, – это описательность. Описываются факты, факты и только факты. А надо дать суть факта, смысл факта. Много сейчас в стихах просто зарисовок, и они плоски, одноплановы, а стихотворение должно быть многозначным, должно содержать подтекст, должно быть окружено магнитным полем. У читателя должна возникнуть радость или грусть по поводу факта; он должен задуматься.

Л. Толстой писал об этом: «Идет мужик – опишут мужика, лежит свинья – ее опишут и т. д. Но разве это искусство? А где же одухотворяющая мысль... И как легко дается это писание «с натуры»! Набил себе руку – и валяй!»

Поэтому у бытовиков и фактографов такая немыслимая продуктивность. Все на свете служит им материалом, они не знают отбора, открыли кран – и вода хлещет... Но бесконечно трудно создать конденсированное стихотворение, стихотворение-символ.

Поэзия сопротивляется неправде. У поэта она не запевает внутри, не рифмуется. У стихотворца этих трудностей нет, у него рифмуется все. Но стихотворец – это еще не поэт.

Евг. ВИНОКУРОВ