Эд МакКулли был одним из моих ближайших друзей. Я был тогда директором организации «Молодежь за Христа» в городе Милвоки, и Эд во многом мне помогал.

Он закончил один среднезападный колледж, был рекордсменом по бегу и великолепным футболистом, и одновременно готовился к получению адвокатской степени.

Все любили Эда. Он прекрасно играл на тромбоне, был хорошим оратором и даже выиграл первый приз на проводимом газетным магнатом Херстом всеамериканском конкурсе ораторов. Возглавляемые им клубы всегда имели успех, и молодежь высоко ценила его руководство.

У Эда были ответы на многие вопросы жизни. Он знал, как жить и как хорошо проводить время. Он умел смеяться и веселиться, как подобало всем молодым людям.

При всем этом он обладал духовной глубиной, которую все замечали.

Поэтому все были поражены, когда он вдруг заявил, что желает уехать. Он решил прекратить свое юридическое образование, пройти специальный миссионерский курс и направиться в джунгли Южной Америки.

Помню, как некоторые из нас выражали свои чувства в разговоре об этом. Один парень говорил Эду, что безумно даже думать о поездке туда, где он потеряет свою идентичность, перестав быть тем, кем он является сейчас. Кому нужна будет там игра на тромбоне? Или его ораторские способности? Он затеряется там среди местного населения, и все те таланты, которыми так щедро наделил его Бог, умрут.

В ответ Эд произнес фразу, которую я тогда не понял, но запомнил и сохранил до сего дня.

«Я не могу заняться чем-то, кроме служения на миссионерском поле. Сам Бог поручил мне это, потому что в моей духовной жизни я достиг точки необратимости. Божия воля сделалась моим приказом, и я должен идти и делать то, что мне поручил Сам Бог».

Я не понимал его, и мне было жаль, что этот великий талант просто пропадет понапрасну.

Все отговаривали его от этой затеи. И всё же Эд оставил учебу и поступил так, как повелел ему Бог.

Прошли года. Доклады от Эда и его семьи сообщали о дивных делах, совершаемых Богом через них.

И вдруг пришло потрясшее всю страну сообщение об убийстве пяти молодых миссионеров на песчаном берегу Эквадора.

Видеть имя Эда в числе пяти погибших было для меня тяжелейшим ударом. Читая и слушая об этом событии, я не мог выбросить из головы фразы, сказаной им когда-то: “Точка необратимости». Но я все равно не мог всего понять.

Спустя несколько недель мне позвонил друг, который летал на военном самолете-интерсепторе (подслушивателе радиоволн). Пассажирские самолеты тогда еще не были широко распространены, и я попросил его взять меня с собой в мой первый полет на самолете. Он сказал что это невозможно, но потом все же решился взять меня.

Один прибор привлек мое внимание. Это был простой расходомер горючего, ничем не отличавшийся от автомобильного. Только он был пересечен красной линией, а внизу был установочный винт, двигавший линию вперед и назад.

Когда я спросил друга, что означала эта красная линия, он ответил, что это «точка необратимости».

Он рассказал мне, что каждый самолет, летящий над океаном или над вражеской территорией, имеет явную точку необратимости. Так-как все уравновешено, эта точка приходится ровно на половину горючего в баке, после чего его уже не хватит на возвращение назад.

«Ты не найдешь заправочных станций на высоте в 40 000 футов, – сказал он мне, – и, если перелетишь за эту черту даже всего на одну или две минуты, тебе не хватит горючего для возвращения назад на аэродром».

Я спросил его, бывало ли что пилоты перелетали точку необратимости. «Очевидно да, – ответил он. – Самые лучшие пилоты Второй мировой войны пролетали за нее».

Когда я спросил его, почему их считают самыми лучшими, он сказал: «Потому что, перелетев за черту необратимости, ты уже не думаешь о себе, а только о выполнении задания. Бросая бомбы, эти пилоты летели ниже обычного. Эти пилоты забывали о себе и летели очень низко. Они подвергали себя опасности, которой могли бы избежать, если бы не пересекли черты необратимости. Они считали себя, в лучшем случае, уже погибшими, а в худшем, выбросившимися на парашюте на воду и захваченными в плен. Поэтому всякая мысль о себе исчезала, они считали себя мертвыми для себя, но очень живыми для своего задания».

«Мертвыми для себя, но живыми для дела»! Эти слова ударили меня с огромной силой. Я начал понимать, что означали слова Эда, когда в тот памятный день он сказал, что уже перешел за точку необратимости.

До того дня я не вполне понимал место из Рим. 12:1, заученное мною с детства наизусть. Знаю только, что даже потом, по вступлении в организацию «Молодежь для «Христа», я не мог в течение многих лет проповедовать на этот стих. Он повергал меня в полное замешательство.

Я понимал, что мы должны представить тела наши Господу, но слова в «жертву живую» казались мне бессмысленным противоречием. Какими же мы должны быть: живыми или мертвыми? Эти два понятия просто не совмещались. Жертва означала смерть, то есть нечто, прямо противоположное жизни.

Я понимал этот стих, как говорящий об отдаче тела Господу. Но теперь я начал его понимать иначе.

Спустя несколько месяцев, я говорил с человеком, знавшим много о ребятах, которые погибли в Эквадоре, и о тех, которые посетили место этой трагедии. В разговоре мой собеседник сказал: «А знаешь, Эд умер не тогда на пляже в Эквадоре».

Я был, естественно, поражен таким ответом, потому что знал, что Эд умер тогда. Но мой собеседник объяснил: «Эд умер тогда, когда он, склонив колени в своей спальне у кровати, отдал Господу Иисусу тело, разум и волю, пообещав не жить более для себя, не потакать желаниям плоти, но угождать Богу».

Был ли Эд живым после этой отдачи? Безусловно! Он был бодрым, живым, животрепещущим.

Остаемся ли мы в живых после принесения себя Господу в жертву живую и благоугодную? Конечно! Господь ожидает от нас жизни. Писание говорит, что Христос пришел, чтобы дать нам жизнь, и притом с избытком. И еще: «Полнота радостей пред лицем Твоим, блаженство в деснице Твоей вовек» (Пс.15:11). И Бог ожидает от нас, что мы будем живыми и наслаждающимися всем тем, что предлагает нам жизнь.

И всё же, Он ожидает от нас и мертвости, то есть, чтобы мы были мертвыми для себя, своего «я», греха, мира, личных амбиций, жадности, а живыми для того дела, к которому Он нас призвал.

Дело, которое я вижу в Слове Божием, состоит в том, чтобы мы шли и проповедовали Евангелие, дабы мир мог через нас быть приобретен для Христа. А практически это возможно только в том случае, если мы представим тела наши в жертву живую, перейдя за черту, после которой уже нет хода назад, а только вперед, к смерти для себя и жизни для Христа и новым к и новым победам.