Что-то, брат мой милый,

Твой костер зачах –

Или стал бессилен

Бог в твоих очах?

Стал ты сер и мрачен,

Дух твой удручен,

Чем-то озадачен,

Чем-то огорчен...

Хочется бедняжке

К небу вознестись,

Но земная тяжесть

Не пускает в высь.

Раздаются крики

В шуме суеты:

– Никогда великим

Стать не сможешь ты...

Чтоб взлететь высоко,

Прежде умались

И прилежно Богу

В тишине молись;

Нищих и убогих

В дом приемли свой,

И с любовью ноги

Страннику омой.

В. Борщ.

Трудись для Бога всякий час,

Пока в земной ты оболочке,

Ведь скоро, друг, услышишь глас.

Он прозвучит для нас воочию!

Он будет, как разящий меч,

Для тех, которые остыли.

Зажги огонь хоть малых свеч,

Чтоб ближнему они служили.

«Вы – соль земли», – сказал Господь.

И, если соль теряет силу,

Ее для пищи не возьмет

Никто, и даже самый хилый.

Мы призваны Самим Христом

Нести евангельские вести.

Не возрыдать чтоб нам потом,

А быть у ног Иисуса вместе.

Сей Божьей истины зерно

Повсюду, где есть место, почва;

Вяжи любви Господней сноп

Не только днем, вяжи и ночью!

Вяжи повсюду и везде:

На производстве, у соседей –

И даст тебе Господь успех,

И даст тебе Господь победу.

Н. Логовская.

Было время, не хватало хлеба,

И голод был, и трудно было жить.

И тогда одна была проблема:

Как бы, где бы хлеба раздобыть?

И казалось, счастье в хлебе скрыто.

Будет хлеб – не надо ничего.

Тот, кто очень долго не был сытым,

Знает тайну счастья своего.

Почему семейный мир нарушен?

Почему так много всяких бед?

Потому, что дети просят кушать?

Потому, что хлеба в доме нет?

Так казалось, но проблема эта

Не стучится больше в каждый дом.

Голод... Он и есть, быть может, где-то,

Только нам он многим не знаком.

Итак, что же, счастье засияло?

Ссоры, распри не калечат жизнь?

Может быть, разводов меньше стало

Оттого, что деньги завелись?

В доме – хлеб. Но многое имея –

Гарнитуры, люстры и хрусталь, –

Человек не сделался добрее,

Человек счастливее не стал.

И ему бывает очень тесно

Средь вещей в искусственном раю.

Человеку нужен Хлеб Небесный,

Чтобы душу напитать свою.

Люди, мы вам истину расскажем –

В мире нет дороже ничего:

Бог, в ответ на все проблемы ваши,

Подарил вам Сына Своего.

Это Он сказал: «Ко Мне придите»!

Это Он – покой среди скорбей.

Иисус – наш любящий Учитель,

Хлебом жизни ставший для людей.

Без Него – ни истины, ни света,

Без Него – погибель для души.

Друг мой, брат, сегодня, слыша это.

К Иисусу с верой поспеши!

Он с любовью примет приходящих,

Наполняя радостью сердца.

Только в Нем источник жизни настоящей,

Жизни, не имеющей конца!

Автор неизвестен.

Возможно, пишется последняя строка,

Мечтать не смею о большой странице.

Тропа кончается, я подошел к границе:

Таинственна последняя река...

Мучителен и труден переход!

Я видел на примере очень многих –

Богатых, знаменитых и убогих, –

Но кто расскажет? Кто их боль поймет?

А если жизнь прожитая пуста –

Без веры, без святого упованья, –

Как тягостно с землею расставанье,

Как мечутся ослабшие уста...

Мой Иисус, от юности моей

И до лучей последнего заката

Со мною Ты среди земных скорбей

С любовью Бога и заботой брата.

И потому спокоен я и рад:

Скорей домой – в обители Христовы!

Мне дорог рай – весенний Божий сад,

Где я увижу всех любимых снова.

***

Зеленым морем хлынет лето,

Луга ромашкой наводнит

И коромыслом семицветным

В бездонном небе зазвенит.

И солнце взглянет удивленно

С непостижимой высоты

На мир июньский, обновленный,

Непостижимой красоты.

Т. Мельникова.

Как странник усталый с тяжелою ношей,

Земным прохожу я путем,

Я здесь мимоходом, я только прохожий –

Душою я в мире ином.

Сознанье, что с каждым я днем туда ближе,

Мне силы и радость дает.

Веди же к Себе меня, Боже! Веди же

Средь бурь и тревог, и забот.

С надеждою ввысь подымаю я взоры:

Когда же блужданьям конец?!

Молю, помоги! Дай мне руку опоры,

В объятья возьми, мой Отец!

А. Коровай.

НА РАССВЕТЕ.

Поля на рассвете в июле, после теплой или душной ночи, словно покрыты зеленым маревом, а марево легкое и какое-то призрачное – то ли звездная пыль плавает в воздухе, то ли лунный пух не уляжется. И дорога в предрассветных полях, белая, с усыпленной пылью, лениво-неповоротливая, совсем еще пустынна, а по ней вкрадчиво прохаживаются сны. Первый – сон полыни, горьковато-тревожный и запыленный; второй – сон василька, синеглазый, почти девичий; третий – сон цикория, легкий и душистый. Но не только эти сны прохаживаются по дороге, еще вдоль нее дремлет чабрец, душица, чернобыл, шиповник; стоят не шелохнувшись рожь и пшеница. Торжественно стоят они, с врожденным достоинством, которое не позаимствуешь и не изобразишь. Глядя на все это, кажется, что из зеленой воды сейчас выплывет русалка, изо ржи выйдет полевая царевна или какой-то живой дух этих просторов... И очень жалеешь, что они не выйдут и сказка в действительности невозможна.

Вдруг останавливаюсь, потому что все заметнее и ощутимее зеленоватый свод неба расширяется, растет и растет в высоту, светлеет, набирает торжественности, и не бесстрастной, а такой, что пробуждает холодок восхищения, а в глазах зажигает искры – даже ощущаешь, как засветился твой взор. Солнца еще нет, оно за горизонтом, но присутствует уже во всем: там, на востоке, тепло и мягко переливаются скупые еще краски, словно разбавленные жиденьким свечением, которое пока не сияет, однако с веселой улыбкой празднует свое появление. Там, над горизонтом, замерли малиновые крылья облаков – в тех крыльях есть перья, лиловые и розовые, и желтенький гусиный пушок. Крылья замерли как бы в парении, не шелохнутся, и окраска их неспешно меняется: лиловые перья светлеют, распушиваются, желтые выгорают, белеют, как одуванчики. Но вот невидимое солнце внезапно выпускает пучок стрел из своего колчана, и стрелы те, пронзив крылья, ранят их без боли, и они вспыхивают тихим пламенем. Славно тогда под этим огромным сводом, и мысли хорошие приходят в голову, и жаждешь хоть как-то сравняться с окружающей тебя чистотой, хотя толику перенять от природы непорочности, добра и любви. Если бы можно было перестать ощущать себя, раствориться в бесконечности, стать частицей и этой высоты, и этих красок, и этой торжественности – и в этом обрести смысл бытия!

Ровный луг покрыт росой, как звездной сбитой пыльцой, по нему идти да идти. Вот пасутся кони; прохожу мимо, а глаз сам косит на них, и я невольно забираю все левее, пока не оказываюсь рядом с ними. Чалый и карий щиплют траву так осторожно, словно своими влажными губами целуют, голубят этот луг; меня они будто и не замечают, но стоило только приблизиться к ним еще на два шага, как чалый и карий подняли головы, гривы их всплеснулись и растеклись; теперь кони настороженно всматриваются в меня, какое-то мгновение в их глазах видно бездонное удивление, потом они поворачиваются ко мне хвостами, опять пасутся, слышен короткий, с придыханием, звук, когда они срывают траву...

Как-то, гуляя вдоль речки, я заметил пару новоселов – серенькую симпатичную уточку и красавца селезня. Они плавали грациозно и свободно, невольно привлекая к себе внимание. Каждое утро я наблюдал, как заботливо оберегал селезень свою избранницу. Если засидевшиеся в домашнем заточенье, полные неистраченной энергии жизнерадостные псы с громким лаем и шумом плюхались в воду, утки взлетали над речушкой и в несколько взмахов сильных крыльев уходили ввысь. Позже они возвращались и продолжали свою семейную идиллию. Один летний день сменял другой, и дружная пара стала такой же привычной частью паркового пейзажа, как юркие белки и шумливые птицы.

Но однажды я увидел селезня одного, беспокойно плавающего вдоль маленькой отмели, на которой были заметны следы крови. Он призывно крякал, оглядывался по сторонам и сновал вдоль отмели. Не знаю, какая драма разыгралась в этом тихом месте, но и на второй, и на третий, и в последующие дни уточка не появилась, а селезень одиноко покачивался на воде, спрятав желтый клюв под крыло, равнодушный и безучастный ко всему окружающему. Жалко было смотреть на скорбящую птицу, и в душе невольно возникало доброе чувство от проявления такой верности.

Изредка селезень исчезал, но возвращался неизменно один. Так пролетело лето. И пришла золотая осень – царица времен года. Деревья оделись в пурпур и багрянец. Дни стали хрустально прозрачными, ночи прохладными. С севера – с Аляски, Канады, – потянулись косяки перелетных птиц. Было что-то притягательное, зовущее в их курлыканьe, в строгом и стройном движении.

И, наконец, пришел день, когда селезня не стало на маленькой речушке в крохотном «Ливерич парке». Могучий инстинкт поднял его на крыло, и он присоединился к собратьям, улетавшим в далекий путь за экватор. А в моей памяти остался неизгладимый след о его благородной преданности.

Издавна существует красивая легенда о лебединой верности: если погибает один из пары лебедей, то второй не может этого пережить; он поднимается высоко-высоко и, сложив крылья, камнем падает вниз. Так ли это или нет – кто знает? А вот в жизни людей противоположных примеров немало.

В заголовке приведены слова великого русского поэта. Слова эти он отнес к людям молодым. Я же привел эти слова применительно к людям преклонного возраста. Приходилось наблюдать, как Господь отзывал в Свои обители пожилую супругу, а супруг, в преклонном возрасте, прожив со своей избранницей и спутницей на земном поприще полсотни лет, имея детей, внуков и правнуков, буквально через пару месяцев после разлуки заявлял о решении начать новую жизнь с новой избранницей. Грустно было смотреть на бодрящегося, выглядевшего этаким петушком “молодого”, столь быстро забывшего ту, с которой перенес так много радостей, испытаний, тревог и забот. Конечно, в жизни людей бывают различные обстоятельства, но выдержать приличествующий срок расставания с другом жизни – дело чести и достоинства.

Многие боятся старости, торопливо устраивают свою земную жизнь, думая более о плотских удобствах, нежели о горнем. А. Амиелю принадлежат слова: «Уметь стареть – вершина мудрости и одна из труднейших сторон великого искусства жизни».

Искусство жизни – это умение простираться вперед, не забывая ничего из прошлого.

Память сердца! Как прекрасно, как благородно и возвышенно это чувство. Помнить о другом, забывая о себе, – не этому ли учит нас Христос и Его Голгофский подвиг?

И как бледно выглядят те, кто «...и жить торопится, и чувствовать спешит»; кто на закате короткой человеческой жизни скоро забывает первую любовь, лишив своё сердце памяти о прошлом.

Верность! Как важно, «чтобы каждый оказался верным» (1 Кор.4:2). Верным во всем: в словах, в делах, в обещаниях. Верным памяти сердца!

Виктор Тхор (Ванкувер).