Проходят дни и жизни нашей годы,

Прощальный приближается закат...

И плоть уйдет во мрак и тленья своды,

А дух – к Творцу, где вечной жизни сад.

Мы будем помнить утренние зори,

Когда в тумане берег и река,

И пенье птиц, и ласковое море,

Журчание лесного ручейка;

Полет пчелы и радуги сиянье,

И тишину на фоне снежных гор,

Далеких звезд полночное мерцанье

И мысли нашей чудо и простор.

Но главное, что нам всего дороже

И будет с нами вечно пребывать –

Любовь Твоя, великий вечный Боже,

С небес сошедшая, чтоб счастье даровать!

Мы будем помнить тихий час крещенья:

Завет с Тобой пред небом и землей,

Восторг души и радостное пенье,

И это право – быть навек с Тобой!

Крещен ты в Амуре водою любви,

Когда тебе было полгода.

Ты испугался холодной воды

И слезы свои пролил в воду.

Не мог ты перечить: “Нет, я не хочу!”

Не мог ты Христу дать обета.

С пеленок тебя христианином зовут.

Но ты не носил Его света!

Ты жил, как все люди, с Христом не дружил,

Повержен во мрак сатаною.

Ты совесть, дар Божий, свою расточил,

Судьбу обойдя стороною.

Господь не желает, чтоб век ты блуждал,

В душе чтоб носил бремя злое.

Слугу Своего Он не раз посылал

Тебя пробудить Своим Словом!

Поверь и надейся – и будешь спасен,

Открыт пред тобой Путь Небесный.

Христом на Голгофе твой враг побежден,

Он даст тебе новые песни.

Николай Танкин.

Готов ли кто из нас сегодня

Сказать: «Гряди, Господь, скорей»?

Сказать безропотно и твердо

И с полной верою своей?

Сегодня нет! А может, завтра,

Господь, придёшь Ты? Не спеши,

Ведь у меня ещё есть планы

Пожить для деток, для души...

Мой брат, сестра! А вдруг сегодня

Господь действительно придёт?

Сказал бы Ты: «Спаситель Славный,

Меня к Себе Ты забери!»?

Сказать сказал бы... А услышит

Господь слова мои тогда,

Когда уж времени не будет

Спасаться – поздно навсегда?

Пока, мой брат, ещё мы в теле,

Пока ещё мы на пути,

Спеши Спасителя обресть Ты

Для сердца, жизни, для ДУШИ.

Евгений Локотков (Spokane).

Украла Ложь у Истины одежду.

Конечно, жаль одежды дорогой,

Но целый день прошел, прошел другой,

Найти одежду не было надежды,

И вот осталась Истина нагой!..

Ложь тайно ликовала, но напрасно –

Для всех нагая Истина была,

Как прежде, незапятнанно прекрасна.

Ей повредить воровка не смогла.

Ее и обнаженную в народе

Повсюду любят, жадно ищут, чтут.

А Ложь порой в ее одежде ходит,

Но Ложь, обычно, все же узнают.

Солнепад, солнцепад,

Каждый встречный ему рад.

Расплескал веснушек брызги

По лицу у всех ребят.

На опушке, на лужайке,

По траве катались зайки,

И купались в солнцепаде

Воробьишек серых стайки.

А ребята у ворот

Стали дружно в хоровод.

Это кто там веселится? –

Удивляется народ.

Это вышел детский сад

Посмотреть на солнцепад.

Это девочки и мальчики

Скачут весело, как зайчики.

А. Плохенко.

Хочется мирного мира

И счастливого счастья,

Чтобы ничто не томило,

Чтобы грустилось нечасто.

Хочется синего неба

И зеленого леса,

Белого-белого снега,

Яркого-яркого лета.

Хочется, чтоб отвечало

Все своему назначенью:

Чтоб начиналось сначала,

Вовремя шло к завершенью.

К счастию грех – помеха

И лицемеров скопище.

Хочется успеха,

Но на хорошем поприще.

Д. Самойлов.

Говорят, “день год кормит”. Справедливость этих слов народной мудрости приходится испытывать каждому. И тогда хочешь – не хочешь, а приходится идти и делать, потому что надо! А куда деваться?! Вот и мне в ту осень по необходимости пришлось в воскресный день на базар идти. Осенью, как известно, – заготовка, нужно в погреб картофель засыпать. А по сходной цене только в воскресенье и возьмешь. Среди недели на маленьких базарчиках торгуют те, кто только о том и помышляет, чтоб подороже, а мне это не с руки. Да и продают они ведрами, понемногу. А мне десять мешков надо. В общем, пошел. Встал пораньше, затемно еще.

Вот, думаю, люди как осуетились. Живут без Бога, в суете погрязли, даже в день Господень им покоя нет. Ну сделали бы базар с обеда, чтоб после утреннего собрания. Нет же, с утра спешат, да еще в такую рань. Хорошо, что нас Бог от этого избавил...

Собрание у нас с 10-ти, живу я недалеко от молитвенного дома, минут десять пешком. Так что, в воскресенье до девяти спать можно смело – никогда не опоздаешь. А тут пришлось будильник на полпятого ставить. До рынка добрался, когда начало рассветать. А там уже народу видимо-невидимо. Ярмарка суеты!

Вот, думаю, грешники покоя не имеют. Не спится им. Эту бы их ревность – да на служение Богу.

Размышляя так, я пробирался к овощным рядам сквозь плотную толпу торгующих, покупающих и просто праздно гуляющих, лишь бы потолкаться. Вдруг в ряду “кустарей” один дед показался мне знакомым. Сгорбленный, руки, видно немало поработавшие за свой век, слегка вздрагивают. Вроде знаю его. Пригляделся. Он как раз нагнулся к земле и раскладывал на газете какие-то деревянные запчасти. А рядом стояла новенькая самодельная прялка. Работы она была недурной, даже можно сказать – красивая прялка, добротная, с узорами. И вот, когда я разглядывал на ходу его изделие, дед поднял голову и я узнал его. Ну конечно же, это он, Пантелеич, верующий, член поместной церкви; как у нас принято называть – брат Кузнецов, а проще – Пантелеич.

Взгляды наши встретились. Я с немым укором посмотрел ему в глубину души. Мысли со скоростью света пронеслись в моей голове.

Вот, думаю, христианин тряпочный. Чего ему покоя нет? Живет в полном достатке, даже, можно сказать, богато. Вдвоем со старухой. Дети выросли. Один сын в хоре регентом. Хороший брат. Неужели мало тебе того, что есть? Неужели дети не прокормят тебя на старости лет, что ты своими крючковатыми руками деревяшки строгаешь, народным промыслом промышляешь? А потом еще в воскресенье с полночи не спишь.

Где, думаю, те, о которых Давид писал, что они в старости сочны и плодовиты?

Так я размышлял, а Пантелеич молча смотрел мне в глаза, думал, наверное, что я поприветствуюсь с ним.

Нет уж, думаю, такое и таких я не приветствую!

И, вместо привычного приветствия, я с укором покачал головой: «Эх ты, мол, народный умелец!»

И в праведном самодовольстве я пошел дальше, спеша к овощным рядам. Пантелеич же, видно, прочел мои мысли, понял мое обличение, как-то болезненно опустил глаза, а потом и голову, делая вид, что что-то из его товара лежит не так, и корявой рукой стал поправлять на газете деревяшки.

Сделав необходимые покупки, я поспешил в собрание. Пантелеич был уже там. И даже, мне показалось, что он всегда бывает в собраниях. Не мог я вспомнить, чтобы он или опоздал, или пропустил.

А, может, я просто не обращал внимания? Старичков в церковь много ходит.

Пусть даже и не пропускает, все равно он барахольщик. Одной ногой в могиле, а все деньги копит. Прялка, небось, немало стоит. И как он только перед Богом думает отчет держать, если до самой смерти деньги копит?

С тех пор прошло около года. Забыл я уже и про базар тот, и про прялку, но недоброе чувство к деду Кузнецову осталось. Если кто когда вспоминал про него, если кто говорил про него доброе, я не внимал.

Кто? Пантелеич?! Да, я знаю его! Может ли там быть что доброе?!

И вот, в прошедшую субботу вдруг объявили, что Пантелеича не стало. Умер, отошел в вечность.

Похороны в воскресенье. Утреннее служение сократили, потом было траурное в доме плача и вынос тела. По какому-то сильному побуждению я тоже пошел на похороны. Народу было много, много было и соседей, неверующих. Они, соседи, тоже хвалили Пантелеича: «Хороший был человек, настоящий верующий».

Хотя все было трогательно, и многие утирали слезы, я был почти равнодушен. Потому что мне опять вспомнилось и то воскресенье, и прялка, и запчасти, и его растерянный взгляд.

И вот, пришли на кладбище. После пения, проповеди и молитвы вдруг вперед вышел Юра, брат верующий, молодой, отец троих детей. И то, что он сказал, заставило меня вздрогнуть.

– Братья, сестры и все друзья! Я не могу хорошо говорить, вы простите, но не могу и молчать. Пантелеич мне очень дорог. Вы знаете, я вырос без отца: он бросил мать с четырьмя детьми, когда та стала верующей. После армии я сразу женился. Пожили на квартире год, потом заняли деньги и купили домик. И вот приходит к нам Андрей Пантелеич и дает нам деньги – полторы тысячи. Это, говорит, вам хоть немного долг покрыть. Вы ж молодые, служите Господу ревностней, а я ничего, кроме прялок, делать не могу.

Юра заплакал, что-то хотел еще сказать, но не мог. У меня защемило сердце.

Да что ж это такое? Я считал, что дед такой-сякой, а он, брат Кузнецов, – настоящий, самый такой, что надо!

Мне стало стыдно; хотелось, чтобы он ожил, чтобы попросить у него прощения.

Следом за Юрой вышла тетя Катя. Ее муж в шахте погиб.

– Братья и сестры. Я тоже не могу молчать. Вот уже 12 лет, как дом мой посетила скорбь. Вы знаете это.

Сестра замолчала, подбородок ее задрожал, она стала кусать свои губы, силясь не расплакаться. И вот, собравшись с духом, продолжала:

– Думали мы с Федей деток растить, а пришлось одной. Но в этих скорбях Бог послал Ангела Своего и тот помогал. Каждый месяц в почтовом ящике первого числа я находила конверт и в нем 50 руб. Как это получалось, откуда деньги, я не знала.

Обычно они появлялись утром. И вот мы стали следить, кто же приносит эти конверты. Поблагодарить хотелось, Бога за него прославить. Все не буду рассказывать, только скажу, дети мои как-то всю ночь по очереди дежурили и выследили все ж. Этим «Ангелом» оказался Андрей Пантелеич. Когда дети подросли, это года четыре назад, он стал по сто рублей ложить в конверт.

Не выдержала, подошла я к нему. Спасибо, говорю, брат, пусть Бог воздаст тебе! А он говорит: «Сестра Катя, я дара особого не имею. Проповедовать не могу, нынче молодежь хорошо, грамотно проповедует. Петь тоже не могу. А скоро пред Господом представать. С чем? Одни только прялки могу делать. Вот и тружусь потихоньку, чтоб бесплодным не быть!»

Тетя Катя не могла больше говорить, зарыдала, но после некоторых усилий все же сквозь слезы выдавила:

– Спасибо тебе, Андрей Пантелеич. Спасибо тебе!

Никто вокруг могилы не оставался равнодушным. Все плакали. Запричитала жена умершего, тоже какие-то добрые слова о нем говорила, но я уже не слышал.

Я рыдал навзрыд. Совесть жгла меня адским огнем. Как я мог столько времени судить этого святого старичка, как не разглядел в нем ничего доброго? Да какое ж у меня сердце? Какой же я христианин?! Я просто фарисей, а еще думал что-то о себе...

Долго я ходил по кладбищу между могилами, сокрушаясь о своем состоянии. Только в сумерках пришел домой, но и дома не имел покоя.

Поделился с женой, молились вместе, но все ж покоя не было. Совесть судила и ночью, и весь следующий день.

После работы ноги сами повернули на городское кладбище. Я искал встречи с ПАНТЕЛЕИЧЕМ. ИСКАЛ ПРИМИРЕНИЯ С НИМ, искал покоя.

Вот она, свежая могила его, самая святая.

Венки: “Дорогому брату в Господе...”, “Любимому дедушке».” А я не любил его при жизни. Еще на прошлой неделе он жил; я мог посетить его, помириться с ним, услышать его добрый совет, но я его не любил... Я презирал его. Как я мог?!

К горлу опять подкатил комок, подступили слезы, земля поплыла перед глазами. Я упал на колени на мягкую землю, закрыл глаза и застонал: «Прости, дорогой брат Пантелеич! Как я хочу быть похожим на тебя. Прости, дорогой. Я люблю тебя сейчас так, как никогда не любил при жизни. Господь, прости меня! Облегчи мое сердце!..»

Геннадий Сарниченко.