В небе клин журавлей

Над простором полей,

Над рекой, перелеском и лугом.

Соблюдая Закон,

В путь отправился он,

Потянулся от севера к югу.

Много миль позади,

Трудный путь впереди.

Вожаку подчиняется стая.

Нужно цели достичь.

Трубный слышится клич:

«Ободритесь, хоть все вы устали!»

Совершаем и мы

Среди горя и тьмы

Свой полёт под ударами жизни,

Но настанет тот час,

Когда встретит и нас

Край Святой и Небесной Отчизны.

Отрясём же наш прах.

И пусть злобствует враг,

Видя души искупленных вместе.

Ободрись, брат и друг:

Завершая свой круг,

Направляется в небо Невеста!

Вера Осипова.

Душа моя, воспой Творцу!

Тебя Он любит сильно,

Ведь за тебя Он Кровь пролил,

Его прощенье – дивно!

Воспой Ему, Творцу миров.

Как чуден Он и дивен!

Прославь Eго: Eгo любовь

Дает спасенье в Сыне.

Ты пой Ему и день, и ночь,

Ведь Он достоин славы,

Великий БОГ, Владыка Царь,

Господь мой и Спаситель!

Как чудно имя, Бог, Твоё:

Иисус, Спаситель мира.

Ты примирил меня с Отцом,

Твоя любовь так сильна!

Моя душа, ликуй и пой!

Спасенье – в Иисусе,

Его любовь мне сил даёт.

Осанна! Аллилуйя!

Евгений Локотков. (Spokane).

В бурном море житейском плывущими стали мы,

В спешке суетных дней и в бессонных ночах.

Мы приходим домой зачастую усталыми,

Хорошо, когда он – наш уютный очаг.

Как в ячейке пчелиной, в семейной обители,

Лишь была бы прописана там тишина.

С непритворной любовью нас встретят родители,

Дети – маму родную, а мужа – жена.

Здесь окажут друг другу всегда снисхождение

И ошибку-вину без взысканий простят,

В простоте, без упреков, без предубеждения,

Будь ты только им сын или дочь, или брат.

Все такие, как есть, в недостатках и слабостях,

Мы в общенье с родными находим покой,

Разделяя все поровну в горе и в радостях...

Хорошо, что на свете порядок такой.

Это даже не жизнь без тепла и без нежности.

Доброта в дефиците повсюду сейчас.

У иных из-за зла, у других от небрежности

Огонек этот в семьях давно уж погас.

Миром движет так властно вражда-увлечение,

Неуютною стала для жизни Земля,

Человек позабыл о своем назначении

И о том, что все люди – родная семья.

Но, к несчастью, семейство людское – порочное,

В доме только и слышится бранная речь.

Жить бы в мире, да нет – в это время полночное

Угрожают друг друга убить и поджечь...

Над Землей собираются тучи осенние,

Жди с дождем урожай смертоносных “грибов”...

Чтоб не сбылись ужасные те опасения,

Надо сеять не зло, а добро и любовь.

Мало здесь одного лишь благого решения,

Не пытайтеся сами исправить изъян.

Не принявши святого Христова спасения,

Не найдется у вас этих добрых семян.

Г. Костюрин, Черкассы.

В городе родимом, тихом и убогом,

В доме Божьем радость, мир и благодать.

За его стенами зависть, гордость, злоба,

Пьянство и стяжание – трудно передать.

Где людей ни встретишь, слышишь только ропот:

«Вся страна загублена, рушится семья.

Преступленья всюду, как машинный рокот...

Все виновны в этом. Не виновен я!

В магазинной давке слышишь и такое:

«Нету автомата – пострелял бы всех».

Вот настало б время, время золотое:

Ведь со смертью гадких похороним грех.

Город не богатый. Будни трудовые.

А по воскресеньям – пьянки, торжество.

Скверы, парки, клумбы – светлые, большие,

А в сердцах несчастных холодно, темно.

Много вин и водок в магазинах наших,

Пьют их каждый вечер, пьют и поутру.

Как магнитом тянет к алкогольной чаше

Тянутся не к свету, рвутся не к добру.

Во грехе купаются и сдружились с ложью,

В мраке беспросветном стонут и вопят,

А признать греховность и свою ничтожность

Пред Творцом и Богом люди не хотят.

И склонить колени перед Тем, кто Правый, –

Это сверх достоинств и душевных сил.

Враг души и тела, хитрый и лукавый,

Ум у них и совесть навсегда пленил.

П.С.Болохон, Новозыбков.

В художественном беспорядке

Кругом разбросаны палатки.

Живут в палатках “дикари”.

Их за дикарство не кори,

Остатки трапезы, окурки,

Носки, банановые шкурки

За них пойди и убери,

Поскольку – это дикари.

***

Курица слыла большой трусихой;

По углам, где лужицы и грязь,

Проживала жизнью самой тихой,

Даже тени собственной боясь.

Но пришла пора ее – ораву

Желтоватых водит за собой,

И за них – конец былому нраву! –

С ястребом вступить готова в бой!

С абхазского П. Бебиа.

Поселилась древняя Помпея

Прямо у Везувия в ногах.

Воевала, бедствовала, пела –

Юный город и грядущий прах.

А в земле – то злее, то слабее –

Билась лава в мраморе оков...

И остались от былой Помпеи

Лишь раскопки для иных веков.

Я над мертвым городом стою,

И в который раз хочу представить,

Как срывались боги с пьедесталов,

Падая, как всадники в бою.

Горько мне над тенью тех утрат,

Над судьбою, что давно утрачена...

Люди снова селятся у кратера

И о лаве помнить не хотят.

А. Дементьев.

Лето 1992 года. Мы с женой едем в поезде из Хабаровска в Благовещенск, город моего детства. В Благовещенске я родился и жил первые пять лет своей жизни; здесь родилась и выросла моя мама, жили и трудились на русской евангельской ниве мой отец и дед. В Благовещенске и сегодня живут мои родственники по линии мамы, Чешевы.

В Хабаровске мы с Надей сели в проходящий поезд Владивосток – Благовещенск. Когда мы вошли в плацкартный вагон, в нос ударил застоявшийся спиртной дух, перемешанный с табачным дымом. Вагон был страшно грязный, везде валялись остатки пищи, селедочные хвосты, обрывки газет и масса пустых бутылок от водки и пива. От проводника несло водочным перегаром. Надя посмотрела на меня: «Что это? Куда мы попали?» Я ответил: «В хмельной вагон! Что ж, придется потерпеть, завтра днем будем уже в Благовещенске».

В Хабаровске вместе с нами в вагон село всего пять человек, большинство пассажиров ехало из Владивостока, почти все были пьяны. В купе проводников, куда я после отхода поезда пошел за постельным бельем, шла бойкая торговля водкой. Поезд отправлялся из Хабаровска вечером, в вагоне плохо работало освещение, стоял полумрак. Я принес от проводника веник, и Надя смела мусор со столика и подмела пол.

Весь вечер в вагоне стоял пьяный галдеж, непрестанная ругань; то там, то здесь возникали скандалы и драки. Я подобного давно уже не видел, отвык. Атмосфера вокруг удручающая: пьют и ругаются не только мужчины, но и женщины. Пассажиры, не участвующие в пьянке, как-то сникли, затихли и притаились на своих местах, а пьянь вовсю гуляет и верховодит. Мы стелим постели и укладываемся спать на своих полках. За окном темная ночь, поезд стремительно несется через тайгу, реки и горы в город моего детства.

К середине ночи пьяный шум в вагоне понемногу стихает. Поскорей бы уже наступил день – в Благовещенске нас встретят друзья и забудется этот хмельной вагон! Постепенно засыпаем. Среди ночи я внезапно проснулся от испуганного крика моей жены. Соскакиваю с полки: какой-то пьяный буквально свалился на нее с верхней полки.

Я хватаю мужчину за плечи: «В чем дело?!» Он, оттолкнув меня, кричит: «Иди-ка ты отсюда, дед!» При этом он страшно ругается. Я строго говорю: «Оставьте в покое мою жену!» Но пьяный не унимается: «Убирайся отсюда, старик! Не твое это дело!» В это время возле нас появляются двое подвыпивших, но еще что-то соображающих мужика, и силой уводят своего дружка. Надя ложится на свою полку, а я еще некоторое время стою рядом с ней, чтобы убедиться, что все успокоилось. Потом и сам укладываюсь, но сна уже нет.

Некоторое время стоит тишина, а затем снова шум: в другом конце вагона завязалась драка. Рядом с нами какой-то пьяный открывает окно и начинает выбрасывать пустые бутылки, другие ему не дают. Через открытое окно в вагон врывается шум быстро несущегося поезда и свежие порывы ветра. На какой-то миг аромат ночной тайги вытесняет дух алкоголя. Но ветер холодный, пробирает до костей, со всех сторон раздаются крики, чтобы закрыли окно. В вагоне снова поднимается ругань. Я иду в купе проводников, чтоб они утихомирили буянов, но там тоже идет пьянка и наш проводник еле ворочает языком. Ну и вагон, ну и публика! Ничего не остается, как только вернуться на свое место и ждать утра.