Возникла прежде бытия

И прежде мира сотворенья

Святая музыка Твоя,

О лучезарный Царь Вселенной!

Еще миры, как корабли,

Не плыли к огненным причалам,

А музыка Твоей любви

Уже жила, уже звучала.

На вечном времени холсте

В плоть воплощались эти звуки –

Возлюбленного Сына руки

На черном корчились Кресте.

И стала жалами венца,

Агонией предсмертной стала

Живая музыка Творца,

Написанная до Начала.

Нет, никогда не замолчит

Орган под Божьими перстами!

И музыка в душе звучит

И исторгается ручьями.

Роняет звездный Зодиак

Мне горсти нот живых, как искры.

И я есть также нотный знак

На партитуре вечной жизни.

И каждый нотный знак ожил,

Пропет во времени, в пространстве.

Творец Симфонию сложил,

Симфонию Любви прекрасной:

И Крест, и Кровь, и райский сад,

И Древо жизни среди рая...

Орган не может замолчать!

Симфония не умолкает!

Ирина Калошина (Конотоп).

В бесконечной Вселенной атомы

Незаметные – ты и я.

Восхищаемся здесь закатами

И восходами бытия.

Копошимся по-муравьиному,

Что-то тащим себе под кров,

Рады пению соловьиному

И мычанью в хлеву коров.

Мы романтики и философы,

Мы поэты и косари,

Мы красавицы русокосые,

Мы лихие богатыри...

Только все это в рамках узеньких,

Только все это там, где нос.

А Земля наша – это бусинка

В ожерелье несметных звезд.

Но кипят наши страсти бурные,

Зло вцепилося в горло добру.

И светила небес, как дежурные,

Стерегут эту мишуру.

Почему из такого множества

Солнц, галактик, миров, светил

Нашу Землю в ее ничтожестве

Бог всеведущий полюбил?

Почему эти жалкие атомы,

Неприглядные ты и я,

Можем сделаться вдруг крылатыми

И подняться в Его края?

Я – пылиночка незаметная –

Эту тайну едва ль пойму

И в края те Его заветные

Понесу свое “почему?”.

Вера Кушнир.

Идя с работы, утром на рассвете,

На улице я вещь одну заметил.

На куче мусора лежал букет завялый,

Он перевязан был красиво лентой алой.

Цветы в нем были нежны и прекрасны,

Расцветок разных: белы, желты, красны.

Недавно аромат приятный издавали

И вазы ярко хрусталем сияли.

Взглянувши, я на миг остановился,

Вопрос такой невольно появился:

– Кто те цветы собрал? Какое назначенье

Они исполнили пред тем? И вот решенье:

Возможно, брачный пир собою украшали,

Иль с ними близкого издалека встречали.

А может быть, родился кто на свет,

Иль это был торжественный обед,

Где наш букет так пышно красовался

И каждый им сердечно восхищался.

Но праздник кончился, и с ним ушло веселье;

Увядший же букет был выброшен, как зелье.

Вот здесь урок, подумал я шагая,

Ведь жизнь у многих именно такая,

Подобная цветам, что были в том букете.

Они живут, цветут здесь в грешном свете,

И мир красу их в песнях воспевает,

Таланты их и мудрость величает,

Поклоны бьет, легко дарит признаньем,

И восхищается их опытом и знаньем.

Когда же вытянет все жизненные силы,

Где все цвело, – заметен след могилы.

А дряхлое, увядшее не нужно.

Мир ценит все фальшиво и наружно.

Награда ж у него всегда одна бывает:

Изношенную жизнь презреньем удаляет.

Но есть Христос, что ценит человека

Не так, как мир. Его любовь от века

Ко всем, кто в этом мире проживает;

Он нежно всех к служенью призывает:

Богатых, нищих, званных и не званных,

Талантливых, ученых, бесталанных,

Рабов, свободных, немощных и сытых,

И в раннем возрасте, и сединой покрытых.

Из всех народов, рас и поколений,

Из всех, кто слушаться готов Его велений,

Он церковь создает, подобную букету,

И равного ему здесь в мире нету.

Не вянет он, но вечно зеленеет,

И от него благоуханьем веет.

То от начала Божие решенье,

Чтобы букет был неба украшеньем.

Какая доля двух букетов разная:

Иль – небо, или – яма безобразная.

Друзья мои, живя на этом свете,

В каком вы пребываете букете?

Ф. Левчук.

Мечусь бесплодно и устало,

И мыслить, и любить спеша.

Как далека от идеала

Ты, грешная моя душа!

Я призраками увлекаюсь,

И падаю, и встать спешу,

Грешу и каюсь, зарекаюсь,

Бывает – снова согрешу.

Я знаю: в каждом сердце смешан

С извечной тьмой извечный свет.

Кто говорит, что он безгрешен,

Тому вовек доверья нет.

Заблудшего да не осудим,

Соединив в своей судьбе

Великую терпимость к людям,

С жестокостью к самим себе.

В. П.

Сосредоточившись в работе,

Леса безмолвия полны.

Но все ж нигде вы не найдете

В природе мертвой тишины.

Глубинным медленным роеньем

Полна лесная тишина,

Как будто кружатся с гуденьем

Бессчетные веретена.

И под сосенкой хилой, куцей,

И под сосною вековой

Без перебоев ткутся, ткутся

Валы материи живой.

В дупле корявой дикой груши

Спокойный деловитый гуд.

Чем лес безмолвнее и глуше,

Тем вековой слышнее труд.

Вот так и мы, кто призван Богом,

Должны трудиться, не роптать,

Пока у вечности порога

Мы встретим Ангельскую рать.

Н. Н.

***

Он всё, что хочет, сделать может,

Ночь превращает в ясный день.

В руках могущественных Божьих

Судьба моя и всех людей.

В Его благословенной школе

Я оптимистом быть учусь

И духом внутренне спокоен

Средь бурь и ураганов чувств.

Бог управляет миром мудро.

Дай, Бог, нам, пробудясь от сна,

Понять: за ночью будет утро,

За скорбью – вечности весна!

А. Савченко.

Всему на свете бывает конец. Кончилась и война. Но в это время тебя полюбил хороший человек, по имени Семен, и ты потянулась к нему сердцем. А человек этот был со здравым рассудком и умел далеко заглядывать в будущее. Он нарисовал яркую, по страшную картину расправы над тобою и над ним, если вы вернетесь на родину.

И хоть сердце обливалось кровью от тоски по близким и родным, но вы решили твердо: «Лучше остаться здесь и переждать»...

Германию заняли американцы. У немцев вы были «остовцами», у американцев стали «дипистами». Тем, кого неудержимо потянуло домой, вы сказали:

– Передайте нашим матерям, что мы живы, здоровы, поженились, но на родину возвращаться боимся... Пусть не скучают о нас... пусть возносят молитвы за отщепенцев...

Четыре года вы прожили в лагерях, а потом, вместе с другими русскими, попали за океан, в богатую страну, в большой, шумный город... И оттуда сначала боялись написать, но, глядя на других, осмелели, дали знать намеками, под чужими именами о том, что живы, здоровы и что у вас растет на радость хороший сыночек, Павлик. А немного погодя, выслали посылки: ты, Олечка, – своей маме, а Сема – своей. Послали карточки и сами попросили прислать карточки родных и близких, живущих там, где когда-то жили и вы. Карточки были получены и на родине, и в заморской стране. На родине их вставили в рамки и повесили на стенку, и все приходившие подолгу смотрели на них:

– Это ваша Оля?

– Это ваш Семен?

– А это внучек? Какой красивенький!..

Карточки в заморской стране не вставляли в рамки, не вывешивали на стенку, а присоединяли к другим многочисленным карточкам в красивом альбоме.

Потянулись дни, недели, месяцы, годы. И ты, Олечка, и твой муж научились хорошо говорить на чужом языке и сыночка приучили к этому. Вы гордились, что почти ничем не отличаетесь от коренных жителей страны, и в своих русских письмах стали делать ошибки и вставляли в них слова, какие были непонятны нам, матерям. А потом вам пришло на ум: «Выпишем маму к себе, она уж старенькая. Задерживать ее в Харькове не будут, а нам тут с ней будет веселее». Сначала вы спросили у меня, хотелось бы мне повидаться со всеми вами: с тобой, Семой и Павликом? Какая мать отказалась бы от такого свидания после двадцати лет разлуки? Я получила от вас много карточек, но что такое карточки? Это только бумажки, черно-белые или цветные... Я, конечно, целовала их, проливала над ними слезы, но мне хотелось обнять вас, живых, припасть к груди, сжать в своих объятиях и радоваться, и удивляться, и благодарить Бога...

«Хлопочите... согласна», – ответила я вам, и вы принялись дружно за хлопоты. И ничто не помешало вам. Обе страны дали согласие: одна – чтобы я ее покинула, ради дочери, зятя и внука, а другая согласилась принять меня, как новую жительницу.

У меня была квартирка из двух комнат в большом доме. Соседи только обрадовались, когда узнали, что я уезжаю: для них увеличивалась жилая площадь, как говорят у нас.

В церкви нашей молились обо мне, жалели, что я уезжаю и не скрывали беспокойства, что я меняю Божьи благословения на заморское богатство. Удивительное чувство в эти дни было у меня: как будто и радостно и в то же время тоскливо. Билет мне был куплен для воздушного перелета. На остановках ко мне подходили молодые девушки и говорили со мной по-русски, а я не могла понять: «Почему в чужих странах говорят по-нашему?»

На последней остановке все вы трое встречали меня. Больше всего меня удивил Павлик: какой большой, какой красивый!... Никогда не забуду, как вы все обнимали меня, как усаживали в нарядную новую машину, как подвезли к своему дому с садом на окраине города, как угощали меня... Чего только не было на столе!.. Все, что душе угодно: и рыбные, и мясные блюда, и молочные, и всякие фрукты и разные печенья... Ноги мои тонули в коврах, я смотрела на цветы и картины и думала: «Во сне это или наяву?..»

Вы спрашивали, я отвечала. Правда, больше спрашивала ты, Оленька, меньше Сема и совсем ничего не спрашивал Павлик...

Только на рассвете мы улеглись. Не знаю, скоро ли заснули вы, а я не могла сомкнуть глаз ни на одну минуту... Когда вы собирались на работу, я встала проводить вас, а потом Павлика в школу. Первая грусть мне была от внука, когда я узнала, что он по-русски умеет сказать только одно слово: «бабушка», да и то не так, как говорят у нас... Когда он говорит «бабушка», с ударением на втором слоге, у него получается что-то похожее на слово «лягушка»...

Целый день я была одна, как птица в золоченой клетке. Павлик после школы пошел к товарищу, вы вернулись в пятом часу вечера, спросили, как я себя чувствую, и я постеснялась открыть вам правду... Чувствовала я себя плохо, потому что поняла, что сделала непоправимую ошибку... Я сравнила себя со старым деревом, которое выкопали со своего постоянного места, перевезли за тридевять земель и тут решили посадить на каменистой земле...

– Не думай, мама, тосковать, – говорила ты мне, Олечка. Теперь ты среди своих близких, а ведь в Харькове у тебя не было ни одной родной души...

И когда я слушала эти слова, мне хотелось горько плакать. В Харькове осталось четыреста братьев и сестер нашей церкви, остались милые соседи и соседки, с которыми я отводила душу на родном языке... С кем я буду отводить душу здесь? Евангельской церкви здесь нет, русских поблизости нет, только вы трое могли бы говорить со мною, но вы всегда говорите на чужом языке... После ужина вы садитесь возле телевизора и смотрите три-четыре часа... Зовете меня, а что я могу попять в этом бормотанье?

Милая Оленька, милый Сема, что вы сделали со мной? Как могла вам прийти в голову такая мысль?.. Вам-то хорошо: теперь, когда вы приходите домой, обед готов, в квартире прибрано, белье постирано и поглажено... Вы нашли себе работницу... Денег мне за это не нужно... Я сыта, обута, одета, живу во всяком довольстве... Но душа моя начала голодовку со второго дня по приезде за тридевять земель... Я не слышу Слова Божия, не принимаю участия в общем пении, за целый день ни с кем не могу перекинуться двумя словами на родном языке... Я, наверно, разучусь говорить... Одно богатство появилось у меня: слезы... Готовлю обед – плачу... стираю белье, а вода бежит не только из крана, но и из моих глаз...

Если бы я стала говорить вам об этом, вы бы рукой махнули и сказали: «Мама, не мешай смотреть ти-ви...» А письмо мое вы прочтете – не чернилами, не карандашом я писала его, а кровью материнского сердца... Видите, какие пятна на нем... Это слезы мои горючие... Неужели посмеетесь надо мной? Неужели скажете: «Блажит старуха?»

Посочувствуйте мне, как матери, человеку и христианке. Это последняя моя просьба на этом свете, в чужой стране, за тридевять земель.

Ваша, страдающая душою, мама.

Р. Березов.