С рассветом, горем удрученны,

К Господню гробу в древний сад

Торопятся святые жены –

Последний совершить обряд.

Не может свежесть из долины,

Ни хлад бодрящий ранних рос

Утешить горе Магдалины

И охладить горячих слез.

Скажи, Мария, что за сила

Влечет тебя в святую ночь, –

Неужто свежая могила

Сильна беде твоей помочь?

«О, знаю, знаю, что разбиты

Надежды все мои во прах!

Уж очи ясные закрыты;

Я зрела смерть в Его устах...

Но вижу лик Его в сиянье,

И жизнь из сердца бьет ключом, –

И разум мой не в состоянье

Его представить мертвецом!

Хоть я шагам своим отчета

Не отдаю теперь вполне,

Но, может, вы меня поймете:

Он нужен, как Он нужен мне!

Мир без Него – холодный камень...

Он – Мой Спаситель и мой Бог!

Лишь Он любви и веры пламень

В моей груди больной зажег.

И без Него – напрасна вера;

Кто боль и горе облегчит?..»

Но вот: открытая пещера,

И голос Ангела звучит:

“Кого вы ищете? Иисуса?

Его вы не найдете здесь, –

Порвавши жизнью тленья узы,

Он жив навеки. Он воскрес!”

Воскресни, веру потерявший!

Сам Бог, творение любя,

Из одра смертного восставши,

Свершил победу для тебя

Открыв неведомые дали

В просторах голубых небес,

О чем мы даже не мечтали!

Христос воскрес! Христос воскрес!

Могучий ток бессмертной силы

Не мог сдержать ни ад, ни крест,

И не сокрыла тьма могилы,–

Христос воскрес! Христос воскрес!

Конец смертям земным и бедам,

И дверь всем в небо отверста,

Кто принял сердцем ту победу

Для нас воскресшего Христа.

Могучим эхом прокатилась

По всей вселенной эта весть,

И солнце ярче засветилось,–

Христос воскрес! Христос воскрес!

        Виктор Борщ.

Сквозь рыхлый слой перины снежной

Неся свой нежный лепесток,

Пробился маленький подснежник –

Бесстрашный первенец-цветок.

Как беспощадно лютый ветер

Его растрепывал, качал,

А он так сильно верил в лето,

Что холода не замечал.

Над ним в упор зима смеется,

Мрачнеют стаи грозных туч,

А он стоит и верит в солнце,

Ловя сквозь тучи светлый луч.

Так в жизни: бури неизбежны.

Но хоть смертельно ты устал,

Люби и веруй, как подснежник,

В Святое Солнышко – Христа.

Суббота. Ночь обозначена звездами.

В саду уснувшем тишина.

Спят птицы, спят цветы под деревами,

Застыла в небе бледная луна.

Не спят лишь стражники вокруг гробницы,

Где распятый Христос нашел покой.

Нельзя им и на миг сомкнуть ресницы,

А то платить придется головой.

Приказ им строгий дали фарисеи:

К гробнице никого не допускать!

Не веря в Иисуса воскресенье,

Все ж не хотели повод к слухам дать.

И день, и ночь Христа решили охранять

С тех пор, как без Него остался крест,

Никто чтобы Его не мог забрать

И возвестить: «Он в третий день воскрес!»

Приказу верность стражи сохранили:

Никто из них не спал и не дремал;

В саду покой и тишина царили,

Победу Каиафа предвкушал...

Вот женщины пришли перед восходом

Распятого Иисуса посмотреть,

Как было принято среди народа,

Душистым миром тело натереть.

И тут они застыли в изумленье,

Явившись очевидцами чудес:

Вдруг дрогнула земля – землетрясенье!

И Ангел снизошел с небес.

Вид Ангела был молнии подобен,

Одежда белоснежна, как волна.

Он камень отвалил от двери гроба

И сел на нем, сияя, как луна.

Охранники у гроба задрожали,

Не зная, верить ли своим глазам.

Они бы с радостью все убежали,

Но страх сковал их по рукам, ногам.

А Ангел, к женам обратившись, сказал:

«Зачем Живому среди мертвых быть?

Иисус Христос воскрес, как обещал,

Чтоб грешники могли в Нем вечно жить!

Идите ж и на гроб пустой взгляните,

Иисуса Мать и Магдалина,

К ученикам Его скорей бегите,

Скажите им о воскресенье Сына»

Бежали жены. Как пели их сердца!

Как ликовала вся земля окрест!

От пенья Ангелов дрожали небеса:

«Сын Божий жив! Иисус воскрес!»

Вот встретились на галилейских горах.

Воскресший так сказал ученикам:

«Идите, научите все народы

Все соблюдать, что повелел Я вам.

Вы будете, как овцы посреди волков, –

Не бойтесь и отбросьте все сомненья:

Я буду с вами до скончания веков,

Скалою буду вашего спасенья!»

                     Елена Петрова.

Редакция.

Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дъячка, возвращаясь с тяги домой, шел все время заливным лугом по тропинке. У него закоченели пальцы, и разгорелось от ветра лицо. Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились быстрей, чем надо. Кругом было пустынно и как-то особенно мрачно. Только на вдовьих огородах около реки светился огонь, далеко же кругом и там, где была деревня, версты за четыре, все сплошь утопало в холодной вечерней мгле. Студент вспомнил, что, когда он уходил из дома, его мать, сидя в сенях на полу, босая, чистила самовар, а отец лежал на печи и кашлял; по случаю страстной пятницы дома ничего не варили, и мучительно хотелось есть. И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета – все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой.

Огороды назывались вдовьими потому, что их содержали две вдовы, мать и дочь. Костер горел жарко, с треском, освещая далеко кругом вспаханную землю. Вдова Василиса, высокая, пухлая старуха в мужском полушубке, стояла и в раздумье глядела на огонь, ее дочь Лукерья, маленькая, рябая, с глуповатым лицом, сидела на земле и мыла котел и ложки. Очевидно, только что отужинали. Слышались мужские голоса, это здешние работники на реке поили лошадей.

– Вот вам и зима пришла назад, – сказал студент, подходя к костру. – Здравствуйте!

Василиса вздрогнула, но тотчас же узнала его и улыбнулась приветливо.

– Не узнала, Бог с тобой, – сказала она. – Богатым быть.

Поговорили. Василиса, женщина бывалая, служившая когда-то у господ в мамках, а потом няньках, выражалась деликатно, и с лица ее все время не сходила мягкая, степенная улыбка. Дочь же ее, Лукерья, деревенская баба, забитая мужем, только щурилась на студента и молчала, и выражение у нее было странное, как у глухонемой.

– Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр, – сказал студент, протягивая к огню руки. – Значит, и тогда было холодно. Ах, какая то была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!

Он посмотрел кругом на потемки, судорожно встряхнул головой и спросил:

– Небось, была на двенадцати Евангелиях?

– Была, – ответила Василиса.

– Если помнишь, во время тайной вечери Петр сказал Иисусу: «С Тобою я готов и в темницу, и на смерть». А Господь ему на это: «Говорю тебе, Петр, не пропоет сегодня петух, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня». После вечери Иисус смертельно тосковал в саду и молился, а бедный Петр истомился душой, ослабел, веки у него отяжелели, и он никак не мог побороть сна. Спал. Потом – ты слышала? – Иуда в ту же ночь поцеловал Иисуса и предал Его мучителям. Его, связанного, вели к первосвященнику и били, а Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле произойдет что-тo ужасное, шел вслед... Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как Его били...

Лукерья оставила ложки и устремила неподвижный взгляд на студента.

– Пришли к первосвященнику, – продолжал он, – Иисуса стали допрашивать, а работники тем временем развели среди двора огонь, потому что было холодно, и грелись. С ними около костра стоял Петр и тоже грелся, как вот я теперь. Одна женщина, увидев его, сказала: «И этот был с Иисусом», то есть, что и его, мол, нужно вести к допросу. И все работники, что находились около огня, должно быть, подозрительно и сурово поглядели на него, потому что он смутился и сказал: «Я не знаю Его». Немного погодя опять кто-то узнал в нем одного из учеников Иисуса и сказал: «И ты из них». Но он опять отрекся. И в третий раз кто-то обратился к нему: «Да не тебя ли сегодня я видел с Ним в саду?» Он третий раз отрекся. И после этого раза тотчас же запел петух, и Петр, взглянув издали на Иисуса, вспомнил слова, которые Он сказал ему на вечере... Вспомнил, очнулся, пошел со двора и горько-горько заплакал. В Евангелии сказано: «И исшед вон, плача горько». Воображаю: тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания...

Студент вздохнул и задумался. Продолжая улыбаться, Василиса вдруг всхлипнула; слезы, крупные, изобильные, потекли у нее по щекам, и она заслонила рукавом лицо от огня, как бы стыдясь своих слез, а Лукерья, глядя неподвижно на студента, покраснела, и выражение у нее стало тяжелым, напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль.

Работники возвращались с реки, и один из них, верхом на лошади, был уже близко, и свет от костра дрожал на нем. Студент пожелал вдовам спокойной ночи и пошел дальше. И опять наступили потемки и стали зябнуть руки. Дул жестокий ветер, в самом деле возвращалась зима, и не было похоже, что послезавтра Пасха.

Теперь студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, все, происходившее в ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение...

Он оглянулся. Одинокий огонь спокойно мигал в темноте, и возле него уже не было видно людей. Студент опять подумал, что если Василиса заплакала, а ее дочь смутилась, то, очевидно, то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям. Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что Петр ей близок и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра.

И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. «Прошлое, – подумал он, – связано с настоящим непрерывною цепью событий».

А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле, и чувство молодости, здоровья, силы – ему ведь было только 22 года – и невыразимо сладкое ожидание счастья, невидимого, таинственного счастья, овладевали им мало помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.

А. П. ЧЕХОВ.