Христос прошел и след неизгладимый

Оставил за Собою на земле.

И потянулись мы, как пилигримы,

Тот след однажды разглядев во мгле.

А он то вырисовывался четко,

То вдруг совсем почти что исчезал.

Тогда мы шли неровною походкой,

На ощупь и куда глядят глаза.

Но снова путь в тумане находили,

Рельефными вдруг делались следы.

И дальше шли мы в обновленной силе

Сквозь бури жизни и военный дым.

И так дошли до новой в жизни вехи.

И снова в праздник Жатвы, как в былом,

Считаем неудачи и успехи –

Все то, что время в вечность унесло.

Я не знакома с вашим урожаем,

А о своем нехорошо кричать.

Я знаю, в Царстве Божьем уважаем

Тот, кто умел трудиться и молчать.

И если, проходя земные дали

Указанным Спасителем путем,

Его неизгладимыми следами,

Мы зерна правды сеяли пудами,

Тогда и плод обильный соберем.

Вера Кушнир

Случилось встретиться Ослу в пути-дороге

И дискуссировать с Козлом одним о Боге.

“Я”, – протрубил Осел, – всегда был атеист.

Важна вода в реке и на деревьях лист.

Не Небо нужно, а в степи солома,

Что выросла, чтоб сытно было дома”.

“Да”, – важно закивал Козёл в ответ, –

Вы, в сущности, правы... но только нет

Ни точной мысли, ни научной фразы...

Я, как учёный, подскажу вам сразу:

Всё, что вокруг нас, есть дела природы.

И философия пуста, коль речь идёт о Боге”.

Беседуя, друзья в научном споре

Нежданно с бурей встретилися вскоре.

Завыли ветры, дождь сменился градом –

И оба в хлев рысцой пустились рядом.

Проходят дни... дожди не унимались,

И воды мутные в хлеву уж оказались.

От страха взвыл Осёл... Козёл забил тревогу,

И оба про себя молились тайно Богу...

Осёл просил: “Прости! Я не был атеист,

А просто несмышленый реалист...”

Козёл теперь молил тайком Творца:

“Познаниям в сём мире нет конца...

Прости! Наукой ложной был прельщён,

Но ныне правдою Твоею умудрён...”

Мораль в сей басне точна и ясна:

Коль есть в тебе понятие Осла

И ум превратный старого Козла,

Тебя научит правде лишь беда!

Д.Я.

Сколько жить мне Господом отмерено,

Я не знаю, и вопрос не в том.

Я смотрю в грядущее уверенно,

Потому что я спасен Христом!

Он мне служит в качестве советника,

Спасший душу от греховных уз.

На пути тернистом проповедника

Помоги быть верным, Иисус!

А. Савченко

О Ты, Чей голос вечен,

Источник доброты!

Как страшно изувечен,

Распят, унижен Ты!

Какая злая сила

В какой злосчастный час

Преступно погасила

Свет, озарявший нас?

Горят кровоподтеки

Над раною сквозной,

Покрыты Твои щеки

Смертельной белизной.

В агонии смертельной

От долгих мук Твоих

И в скорби беспредельной

Ты, наконец, затих.

Ты умер без боязни...

Я сознаю сполна,

Что в этой страшной казни

Есть и моя вина.

Стою перед Тобою...

О, скорбный лик Христов!..

Я вынести любое

Возмездие готов.

Прими меня, Спаситель,

В раскаянье моем.

Ты Сам меня насытил

Блаженнейшим питьем.

Небесную усладу

Твой Дух мне ниспослал,

Хранил, лелеял, смладу

От пагубы спасал.

Нет высочайшей чести

(То – Божья благодать),

Одним с Тобою вместе

Страданием страдать.

Отрадна эта участь –

Одним огнем гореть,

Твоею мукой мучась,

За правду умереть.

Дай мужество и верность

Ты сердцу моему.

Я всех скорбей безмерность,

Как должное, приму.

Пусть будет мне опорой

В смертельной маяте

Тот чистый Лик, Который

Нам светит на кресте.

С нем. И. Гергард

Ветер гуляет привольно,

Листья сухие неся.

Зябнет раздетое поле,

Плачет порой, как дитя.

Хоры пернатых умолкли,

В поле не вышли стада,

Воют голодные волки,

Ужас кругом наводя.

С севера холодом веет –

Вот и настала зима...

В сердце любовь кто имеет,

Тот пламенеет всегда.

Боже, пошли мне терпенье

В жизни такое встречать...

Если кругом холодеет,

Нужно любовь возжигать.

Юрий Гунько

Орел поднялся на вершину Кавказских гор и любовался просторами, обозреваемыми с высоты, благодаря Бога, снабдившего его могучими крыльями. Паук, находясь на той же высоте, интенсивно ткал паутину и хвастался, что и он достиг того же утеса. Орел спросил паука, как это ему удалось. Оказалось, что паук попал сюда на хвосте орла. Однако потом сильный ветер сдул паука-хвастуна.

Христиане могут извлечь такой урок: «...Не гордись, но бойся» (Рим.11:20).

Лань лишилась детенышей и своим молоком питала волчат. Дервиш упрекнул ее за то, что она кормит будущих своих врагов. Лань сказала, что чувство матери побуждает ее питать чужих детенышей. Концовка басни такая:

Так истинная благость

Без всякой мзды добро творит:

Кто добр, тому избытки в тягость,

Коль он их с ближним не делит.

Не презирай совета ничьего,

Но прежде рассмотри его.

Таково начало басни. Орел с орлицею облюбовали высокий дуб и решили на нем свить гнездо. Крот их отговаривал, т.к. знал, что корни этого дуба почти сгнили. Гордому орлу унизительным показалось прислушаться к совету крота. Однажды орел возвращался с добычей к гнезду, но его не оказалось. Дуб свалился и подавил орлицу и орлят.

Соломон сделал вывод: «Путь глупого прямой в его глазах; но кто слушает совета, тот мудр» (Пр.12:15).

Листы хвалились, что ими дерево пышно и кудряво, что они краса всей долины. Но корни им сказали, что они их питают влагой и что век листьев слишком короток.

«...Если же превозносишься, то вспомни, что не ты корень держишь, но корень – тебя» (Рим.11:18).

Мы другим дарим то, что нам не годится. Сытая лиса, у которой еще в запасе была курятина, решила вздремнуть под стогом сена. К ней пришел голодный волк. Она его встретила приветливо, но предложила поесть сена.

«Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, а кто-нибудь из вас скажет им: «идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даст им потребного для тела: что пользы?» (Иак.2:15-16).

К крестьянину пришла змея и попросилась в няньки к его детям. Она ему сказала, что худая молва о змеях устарела, так как идет из древности. Сама же она относится к доброй породе змей и готова даже вырвать жало в доказательство своих слов. Однако разумный крестьянин не согласился принять добрую змею нянчить детей, ибо за «доброю» змеею вползут ее злые сородичи и погубят его детей.

«Устами своими притворяется враг, а в сердце своем замышляет коварство» (Пр.26:24).

В постный день брамин решил в своей келье испечь на свечке яйцо, но попался с поличным. Надзиратель стал его журить. Брамин извинялся, взваливая вину на попутавшего его беса. А бес из-за печки говорит, что такому искусству и он не обучен и подобное видит впервые.

Нам присуще оправдываться, обвиняя не себя, а кого-нибудь другого. Мы унаследовали характер прародителей, которые в Едеме тоже свою вину взваливали на кого-то (Быт.3:12-13).

В ад одновременно попали сочинитель и разбойник. Они получили наказание по заслугам. Но сочинитель жаловался, что он наказан строже разбойника, хотя и не грешнее его. Сочинителю было объяснено, что вина его больше, чем разбойника, ибо последний совершил преступление по злости своей и опасен был при жизни, а сочинения писателя, в которых он распространял безверие и укоренял разврат, влияют отрицательным образом на поколения людей и после смерти автора. Среди литераторов-современников Крылова бытовало мнение, что под сочинителем он подразумевал Вольтера.

Да, нам свойственно говорить, как Каин, что его наказание больше, чем он может снести (Быт.4:13) или, как говорилось в пословице израильтян, что отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина (Иез.18:2). На самом же деле каждый пожнет то, что посеял (Гал.б:7). Всяк свою копну молотит.

Кошка поймала соловья. Сжимая его когтями, предлагала спеть, т.к., была наслышана, что соловей – отменный певец. Бедному соловью, конечно, не пелось, он только жалобно пищал. Кошка сказала, что ей надоел писк ее котят и съела соловья.

Многие христиане помнят, как им предлагалось петь в подобных условиях (см. Пс.136).

«Мудрая» лошадь осуждала крестьянина за то, что он зря разбрасывает овес на вспаханное поле вместо того, чтоб отдать его лошадиному роду. К осени урожай овса был собран и им крестьянин кормил ту же лошадь. Крылов сравнивает лошадиное рассуждение с рассуждением человека, не понимающего воли Провидения.

«Потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков» (1Kop. l:25).

Слепой осел забрел далеко в чащу леса и не знал, как выбраться из нее. Усевшись на хребте осла, филин взялся его проводить. Ночью филин со своими обязанностями хорошо справлялся, днем же он не видел, но ослу не сознавался в этом и продолжал командовать слепым ослом. Оба упали в овраг.

«Оставьте их, они – слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Мф.15:14).

(Из книги: «От избытка сердца», А. Власов)

ДЫРЯВЫЙ СВИТЕР

Слышал я один короткий рассказ из России. Ясный и поучительный, он заставляет задумываться христиан, безотчетно выставляющих свое гордое “я”.

Один пожилой мужчина был из числа тех верующих, кого все любили и почитали. Он не про-ходил безучастно мимо человеческой боли, не заводил пустых разговоров, не присоединялся к ропотникам в церкви, не засматривался с завистью на успех ближнего.

Его знали, прежде всего, как добродетельного христианина. Но жил в нем греховный порок, о котором он никогда не подозревал. И ушел бы он с ним навсегда в вечность, если бы не сон, посланный ему от Бога.

Видит себя старец на небе, в Царстве Христа. Бестелесные Ангелы, лишенные земных невзгод, светлые тона Небесного Царства давали покой душе земного гостя, предвосхищая заслуженный небесный восторг, к которому он стремился на земле.

И увидел он на престоле сидящего Христа и книгу своих дел. Христос листал книгу от начала в надежде прочесть в ней записанную добродетель.

Но, к большому удивлению этого человека, Он молчал – страницы были пустыми. Наконец, Христос прочитал: “Дырявый свитер”. Рука листала дальше книгу дел, но больше не было в ней ни одной записи.

Старец проснулся. Лицо увлажняли слезы. Сознание того, что это был только сон, оживляло душу радостью. “Дырявый свитер! Дырявый свитер! – звучало в сознании. – Неужели только свитер? Ведь столько добра я совершил во имя Христа!”

Но тут он вспомнил, что каждый его добрый поступок, хотя и был совершен с молитвой на устах, но не обходился без доверительного разговора в чьем-нибудь доме. Рано или поздно о его добром поступке узнавали и он получал одобрение окружающих, отодвигая в сторону важную заповедь Нагорной проповеди: “...Когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры...” (Мф.6:1-4). И хотя он многократно читал и слышал об этой заповеди, но смысл ее оставался для него за семью замками.

Только не надо думать об этом старце плохо, читатель. Он действительно любил Господа и являлся хорошим примером для окружающих его христиан. А почему в небесной книге была записана только одна добродетель – дырявый свитер, – думаю, моему читателю не трудно догадаться.

Подарив свитер одной бедной семье, добрый христианин постеснялся в этот раз рассказать людям о своей добродетели, ибо подарок не был качественным. Однако Бог не замедлил вписать его в свою книгу, так как подарок был от сердца и без намерения услышать похвалу.

Павел Матяш

СИВЫЙ МЕРИН

На закате колхозных лошадей гнали через броды на луга в ночное. Поздней ночью, вдоволь нагулявшись по пастбищу, они подходили к огороженным теплым стогам и спали, стоя возле них, всхрапывая и потряхивая ушами. Лошади просыпались от каждого шороха, от крика перепела, от гудка буксирного парохода, тащившего по Оке баржи. Пароходы всегда гудели в одном и том же месте – около переката, где был виден белый сигнальный огонь. До огня было не меньше пяти километров, но казалось, что он горит недалеко, за соседними ивами.

Каждый раз, когда мы проходили мимо согнанных в ночное лошадей, мой спутник спрашивал меня, о чем думают лошади ночью.

Мне казалось, что лошади ни о чем не думают. Они слишком уставали за день. Им было не до размышлений. Они жевали мокрую от росы траву и вдыхали, раздув ноздри, свежие запахи ночи. С берега Прорвы доносился запах цветущего шиповника и листьев ивы. Из лугов за Новоселковским бродом тянуло ромашкой и медуницей; ее запах был похож на сладкий запах пыли. Из лощин пахло укропом, из озер – глубокой водой, а из деревни изредка доносился запах свежеиспеченного хлеба. Тогда лошади поднимали головы и ржали.

Однажды мы вышли на рыбную ловлю в два часа ночи. В лугах было сумрачно от звездного света. На востоке уже занималась бледная заря.

Мы шли и говорили, что самое безмолвное время суток на земле всегда бывает перед рассветом. Даже в больших городах в это время становится тихо, как в поле.

Над озером стояло несколько ив, под которыми спал старый сивый мерин. Когда мы проходили мимо него, он проснулся, махнул тощим хвостом, подумал и побрел следом за нами.

Всегда бывает немножко жутко, когда ночью за тобой увяжется лошадь и не отстает ни на шаг. Оглянешься, а она все идет, покачивая головой и перебирая тонкими ногами.

Однажды днем в лугах ко мне вот так же пристала ласточка. Она кружилась возле меня, задевала за плечо, кричала жалобно и настойчиво, будто я у нее отнял птенца и она просила отдать его обратно. Она летела за мной, не оставляя меня, два часа, и в конце концов мне стало не по себе. Я не мог догадаться, что ей нужно. Я рассказал об этом знакомому деду Митрию, и он посмеялся надо мной.

– Эх ты, безглазый! – сказал он. – Да ты глядел или нет, чего она делала, эта ласточка? Видать, что нет. Ну, так я тебе объясню: когда человек идет по некошенному лугу, он спугивает сотни кузнечиков и жуков, и ласточке незачем выискивать их в густой траве – она летает около человека, ловит их на лету и кормится безо всякой заботы.

Но старый мерин нас не испугал, хотя и шел сзади так близко, что иногда толкал меня мордой в спину. Старого мерина мы знали давно, и ничего таинственного в том, что он увязялся за нами, не было. Просто ему скучно было стоять одному всю ночь под ивой и прислушиваться, не ржет ли где-нибудь его приятель, гнедой одноглазый конь.

На озере, пока мы разводили костер, старый мерин подошел к воде, долго нюхал, но пить не захотел. Потом он осторожно пошел в воду.

– Куда! – в один голос закричали мы оба, боясь, что мерин распугает рыбу.

Мерин покорно вышел на берег, остановился у костра и долго смотрел, помахивая головой, как мы кипятим чай, потом тяжело вздохнул, будто сказал: “Эх вы! Ничего-то вы не понимаете!” Мы дали ему корку хлеба. Он осторожно взял ее теплыми губами, сжевал и снова уставился на костер, словно о чем-то задумавшись.

– Все-таки, – сказал мой спутник, – он, наверно, о чем-нибудь думает.

Мне казалась, что если мерин о чем-нибудь и думает, то, главным образом, о людской неблагодарности и бестолковости. Что он слышал за всю свою жизнь? Одни только несправедливые окрики: “Куда, дьявол!”; “Заелся на хозяйских хлебах!”; “Овса ему захотелось! Подумаешь, какой барин!” Стоило ему оглянуться, как его хлестали вожжой по потному боку и раздавался все тот же угрожающий крик: “Но-о, оглядывайся у меня!” Даже пугаться ему запрещалось – тотчас возница начинал накручивать вожжами над головой и кричать звонким, злорадным голосом: “Боишься, идол!” Хомут всегда затягивали, упираясь в него грязным сапогом, и тем же сапогом толкали мерина в брюхо, чтобы он не надувал его, когда застегивали подпругу.

Благодарности не было. А он всю жизнь таскал, хрипя и надсаживаясь, по пескам, по грязи, по липкой глине, по косогорам, по “битым” дорогам и кривым проселкам скрипучие, плохо смазанные телеги с сеном, картошкой, яблоками и капустой. Иногда в песках останавливался он отдохнуть. Бока его тяжело ходили, от гривы подымался пар, но возница со свистом вытягивал его ременным кнутом по дрожащим ногам и хрипло, с наигранной яростью кричал: “Но-о, идол, нет на тебя погибели!” И мерин, рванув, тащил телегу дальше...

Начало быстро светать. Звезды бледнели, быстро уходили от земли в глубину неба. Неожиданно высоко над головой загорелось розовым светом одинокое облачко, похожее на пух. Там, в вышине, уже светило летнее солнце, а на земле еще стоял сумрак и роса капала с белых зонтичных цветов дягиля в темную, настоявшуюся за ночь воду.

Мерин опустил голову к самой земле, из его глаз выкатилась одинокая старческая слеза, и он уснул.

Утром, когда роса горела от солнца на травах так сильно, что весь воздух вокруг был полон влажного блеска, мерин проснулся и громко заржал. Из лугов шел к нему с недоуздком, перекинутым через плечо, колхозный конюх Петя, недавно вернувшийся из армии белобрысый красноармеец. Мерин пошел к нему навстречу, потерся головой о плечо Пети и безропотно дал надеть на себя недоуздок.

Петя привязал его к изгороди возле стога, а сам подошел к нам побеседовать насчет клева.

– Вот вы, я гляжу, – сказал он, сплевывая, – ловите на шелковый шнур, а наши огольцы плетут лески из конского волоса. У мерина весь хвост повыдергали. Скоро обмахнуться от овода и то будет нечем.

– Старик свое отработал, – сказал я.

– Известно, отработал, – согласился Петя. – Старик хороший, душевный.

Он помолчал. Мерин оглянулся на него и тихо заржал.

– Подождешь, – сказал Петя. – Работы с тебя никто не спрашивает – ты и молчи.

– А что, он болен, что ли? – спросил я.

– Да нет, не болен, – ответил Петя, а только тяги у него уже не хватает. Отслужил. Председатель колхоза – ну, знаете, этот сухорукий – хотел было отправить его к коновалу, снять шкуру, а я воспрепятствовал. Не то, чтобы жалко, а так... Все-таки снисхождение к животному надо иметь. Для людей – дома престарелых, а для него что? Шиш! Так, значит и выходит: всю жизнь запаривайся, а как пришла старость – так под нож. “Нет, говорю, Леонтий Кузьмич, не имеешь ты в себе окончательной правды. Ты, говорю, за копейкой гонись, но и совесть свою береги. Отдай мне этого мерина, пусть он у меня поживет на вольном воздухе, попасется – ему и жить-то осталось всего ничего”. Поглядите, даже морда у него – и та кругом седая.

– Ну, и что же председатель?

– Согласился. Только, говорит, я тебе для него не дам ни полпуда овса. Это уже, говорит, похоже на расточительство. А мне, говорю, на ваш овес как будто наплевать, я своим кормить буду. Так вот и живет у меня. Моя старуха, мамаша, сначала скрипела – зачем, мол, этого дармоеда на дворе держим, – а сейчас обвыкла, даже разговаривает с ним, с мерином, когда меня нету, Поговорить, знаете, не с кем, вот она ему и рассказывает всякую всячину. А он и рад слушать... Но-о, – неожиданно закричал Петя.

Мерин, ощерив желтые зубы, тихонько грыз изгородь около стога. Петя поднялся.

– Два дня в лугах погулял, теперь пусть постоит во дворе, в сарае, – сказал он и протянул мне черную от дегтя руку. – Прощайте.

Он увел мерина. Тихое утро было полно такой свежести, будто воздух промыли родниковой водой. В озере отражались белые, как снег, цветы водокраса. Под ними медленно проплывали маленькие лини. Где-то далеко, в цветущих лугах, добродушно заржал мерин.

К. Г. Паустовский