Осенний воздух чист и гулок,

Весь город – камень и стекло.

Сквозь синий, синий переулок

На площадь небо утекло.

Бездомный кот, сухой и быстрый,

Как самый поздний звездопад,

Свернув с панели каменистой,

На мой “кис-кис” влетает в сад.

Старинным золотом сверкая,

Здесь каждый лист – луны кусок.

И славит Бога, не смолкая,

Осенний вечер в лунный рог.

Роальд Мандельштам

Благодарить я Бога буду

За то, что зряч я, а не слеп,

За то, что вижу жизни чудо:

И горы, и леса, и хлеб.

Что предо мною в многоцветье

Земли распахнута краса,

Что могут видеть все на свете

Мои глаза, мои глаза.

Просторы в солнечных разливах

И пену быстрого ручья,

И женщин, стройных и красивых,

И мать свою – все вижу я!

Я счастлив этим. Но порою

Готов завидовать слепым

За то, что злое и дурное

Не суждено увидеть им!

С. Макитов

Я жить хочу с такою силой,

С какою светят с высоты

Небес таинственных светила,

Хранящие сиянье красоты.

Я жить хочу с такою жаждой,

С какой иссохшая земля

Глотает дождь травинкой каждой,

Частицей корня и стебля.

Я жить хочу с такою верой,

Какая строит здесь уже,

В заплывшей мраком атмосфере,

Безгрешный мир в любой душе.

Я жить хочу с такой надеждой,

Какая в сердце, как цветок,

Что ураганами повержен,

Вливает жизненный поток.

Я жить хочу с такой любовью,

Какая может всё простить

И справиться с любою болью,

И оскорблённый дух смирить.

Я жить хочу святой тревогой

За мир, в котором столько бед,

Идти лишь Божией дорогой,

Иного смысла в жизни нет.

Татьяна Мицкевич

Я топчу под ногами шелковые травы,

Пожелтевшие листья на землю летят,

Мне ветра о Великом Творце прошептали,

И цветы на лугу мне о Боге твердят.

Мне ромашки о нежности дивной сказали,

О Христе говоря, трепетали росой,

Небеса в высоте солнце видеть желали,

Дождь траву намочил, проходя полосой.

Шел тропою художник, рисуя картину,

Он не мог так о Боге чудесно сказать,

Как своей красотой говорит мне природа,

Как она научилась о Боге шептать.

Марина Дрибноход

Свой сон мне рассказала подруга,

Кстати, снился сей сон ей не раз;

И позвольте в минуты досуга

Вам поведать об этом сейчас.

«Я иду по опасной дороге,

А вокруг непроглядная тьма…

И шагаю так тяжко и долго,

Каждый шаг стоит много труда.

Так блуждаю в плену бездорожья,

Не предвидя в тумане просвет.

Спотыкаясь, бреду… У подножья

То колючки, то скользкий предмет.

Сердце сжалось в какой-то истоме,

В голове непонятный хаос…

Я мечтаю об отдыхе, доме

(Как бы здесь ночевать не пришлось!)

– Сжалься, Боже, спаси и помилуй,

Дай усталому сердцу приют,

Прояви милосердье и силу,

Облегчи безотрадный мой путь…

Тут к концу многотрудных скитаний

Вспыхнул лучик навстречу мне вдруг,

И разлился, сверх всех ожиданий,

В золотое сиянье вокруг.

Я вздохнула теперь с облегченьем:

Бог услышал молитву мою

И послал в трудный час избавленье,

Спас меня, как овечку Свою».

Н.Панченко (Сакраменто 6.18.2000)

Я ПРИЗАДУМАЛСЯ

Сам лично я удочек не забрасываю, но присаживаюсь возле рыбаков и участвую в рыболовном спорте больше подсматриванием.

В этом году на отдыхе вышел я раз утром на речку, смотрю, сидит какой-то лысый. Три удочки запустил в воду и мечтательно смотрит в так назы-ваемую синюю даль. Посидели мы эдак с полчаса, я говорю:

– Вроде не клюёт, уважаемый.

– А он посмотрел на меня злобно и спрашивает:

– А что должно клевать?

– Как что? Рыба.

– Тут нет никаких рыб уже три года.

– А что есть?

– Фенол. Рыбы истреблены все до одной.

– Кто же их истребил?

– Дирекция фабрики, которая спускает в реку неочищенные сточные воды.

– Если это в самом деле так, я не очень понимаю, для чего, уважаемый, вы здесь удочки расставили.

– Сельди вымачиваю.

Я невольно отодвинулся от лысого на несколько метров, но всё-таки осторожно заметил:

– Ну хорошо, но ведь их нельзя будет есть после этой воды.

– А это не для еды, это чтобы крыс травить.

– А отрава в этой воде получается?

– Первосортная. Стоит только крысе попробовать, и сразу ей конец.

С.В.

“Теперь я величина”, — подумал он и покраснел от натуги.

– Величина, но дутая, – сказала иголка и слегка кольнула его.

Ему бы промолчать, но резиновый шарик воспринял это, как укол по его резиновому самолюбию.

И поэтому злобно-злобно зашипел:

– Врёш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-шь!..

И вместе с шипением из него выходил воздух. Он становился все меньше и меньше, он испарялся на глазах; тогда шарику стало страшно, он уже хотел остановиться, но не мог. Было поздно.

Он шипел всё тише и тише, пока не превратился в сморщенный резиновый лоскут. Тогда он замолчал навсегда.

Увы, такова судьба всех дутых величин: уколов по самолюбию они не выносят.