Имел обетование отец всех поколений,

Что Бог за упование даст сына на колени.

И дал к великой радости Он сына Исаака.

Сам Авраам на старости не раз от счастья плакал.

Сыночка он воспитывал послушным, без поблажек,

А Бог отца испытывал: дух послушанья важен.

На жертвоприношение он сына вёл и верил.

Бог сердца отношение таким путём проверил.

Что было в сердце праотца, один Господь лишь ведал,

Но Авраам мне нравится: ведь он пришёл с победой!

Ходил и жил он верою в Слова святые Божьи.

Имею также веру я, но сердцем не похожа.

Нет, это не неверие. И вдруг мне стало ясно,

Что я от НЕДОВЕРИЯ страдала очень часто.

Боялась и не видела в себе решений верных.

Не к Мориа – к погибели я шла тогда, наверно.

И начинала спрашивать: «Зачем даёшь мне горе?»

Порой с постом упрашивать, порою с Богом спорить.

Я не могла имущество, свой дом, детей доверить.

И Божие могущество не проявлялось в вере.

Я не могла безропотно нести заботы, будни.

Со мною Богу хлопотно, со мною Богу трудно.

И потому потери я несла в пути и беды,

А ведь могла бы, веруя, с Ним одержать победу.

Бог не нуждался в помощи. Он знал ведь всё, что нужно,

И ждал, когда я в немощи доверила бы нужды.

Учил меня хождению вперёд, наверх и прямо

И жертвоприношению, и вере Авраама.

Как дорого я стоила Тебе, Великий Отче,

Чтобы урок усвоила и вера стала прочной!

Святой до бесконечности! К Тебе иду с поклоном,

Что приглашаешь в вечности на Авраама лоно.

Вера Осипова 07/13/00

Смотри, смотри на небеса:

Какая тайна в них святая

Проходит молча и сияя

И лишь настолько раскрывая

Свои ночные чудеса,

Чтобы наш дух рвался из плена,

Чтоб в сердце врезывалось нам,

Что здесь лишь зло, обман, измена,

Добыча смерти, праха, тлена...

Блаженство ж вечное – лишь там.

А. Майков

Заросший пруд в красивом старом парке

Спокойно дремлет, встретив летний зной;

И ивы грустно плачущею аркой

Стоят, склонившись низко над водой.

Колышет рябь головки водных лилий,

Собрался их здесь целый хоровод.

Живой пейзаж неведомою силой

Невольно сразу душу в плен берет.

И созерцая эту панораму,

Весь этот мир чарующих красот,

Хочу я петь Создателю “осанну”,

Который в славе в небесах живет.

Не видел глаз, уму непостижимо,

Словами невозможно передать

О месте том, где все неповторимо,

Где счастье, радость, мир и благодать.

Ю. Гунько

Когда из этой жизни ты уйдешь,

Не скажут книги, не прошепчет дождь.

Никто не скажет твоей жизни срок,

Когда придется подвести итог.

Не опоздай! Смотри, не опоздай!

У ног твоих, быть может, только край...

И рушится, влекомый в глубину,

С тобою вместе, не щадя твою весну...

Не оставляй решенье на “потом”,

Откладывая встречу со Христом,

Иди к Нему сейчас, пока

К тебе протянута Его рука.

В который миг, не знаем мы с тобой,

Когда окажемся за дверью роковой,

Где вечен мрак и так же вечен свет,

Откуда возвращенья больше нет!

Пусть ты не веришь в то, что будешь жить,

Но что твое неверье может изменить?!

Покайся! Очень близок скользкий край!

Не опоздай! Смотри, не опоздай!

Оксана Ладная

Этот человек дал миру физики новое направление, разработав теорию квантовой механики и теорию относительности. Зная гораздо больше других о физике Вселенной, Эйнштейн всегда сознавал, что он очень мало знает о том, что еще должно познать.

Большинство из нас, плавая в “лужице” своих познаний, думает, что это и есть вся существующая вода. Ошеломляющее величие океана трудно передать тому, кто его не видел.

Чем больше мы воспринимаем информации, тем глубже мы чувствуем свою изолированность от других, т. к. истинное общение душ проявляется, главным образом, в обоюдных переживаниях, в обмене опытом, знаниями и верой.

Можно сказать, что воплотившийся в человека Иисус был самым одиноким Человеком, какой когда-либо жил на земле. Однако, читая Священное Писание, мы находим, что, за исключением времени крестных страданий за наши грехи, Он никогда не был один. Он располагал общением с Отцом, и это было поддержкой в Его уникальной духовной изоляции.

Нам тоже нужно общение, которое поддерживало бы нас во всех взлетах и падениях, изоляции, отвержении и непонимании. Благодарение Богу, давшему нам возможность иметь общение с Ним во всякое время!

Иисус есть Создатель всего. “Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть” (Иоан.1:3). И, имея Божественную сущность, но человеческое естество, Он испытал все: “Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились” (Ис.53:5).

Иисус, непревзойденный в знании и силе и неизменный в любви и милости, будучи искушаем во всем, как и мы (кроме греха), жаждет общения с каждым из нас (Откр. 3:20). Нет ничего, чего не понял бы Иисус. И все же многие не находят Ему места в своей “лужице” жизни.

Мы побывали на Луне, изучили кольца Юпитера, усвоили пересадку органов; мы запросто “швыряем” сателлиты на орбиту, как Давид швырял камни из пращи. Мы расщепили атом, у нас есть арсенал оружия, способный уничтожить жизнь на Земле; мы научились манипулировать жизнью с помощью генетики.

Но что это по сравнению с Тем, Кто одним словом может вызвать к существованию миллиарды галактик! Чем больше мы постигаем силу и величие Бога, тем яснее мы видим, как мы бедны, слепы и жалки (Откр.3:17). Если бы мы оставили высокомерное тщеславие, барахтаясь в своей “лужице”, и обратили взор к океану величия Божьей мудрости, мы бы нашли вечное общение с Ним. В этом общении мы получили бы способность духовного роста, постепенно преобразуясь в образ Христа.

Что же сказать о “человеке с грустными глазами”? Эйнштейн был пацифистом. Бежав из гитлеровской Германии, он увез свои знания в Америку. Когда он узнал, что на Японию сбросили атомные бомбы, он с мучительным чувством вины и горечи промолвил: “Если бы я знал!.. Если бы я только это знал, я предпочел бы быть часовых дел мастером!”

В этот момент он был сфотографирован, и портрет “Человека с грустными очами” стал знаменитым.

Однако, есть и добрая весть: Бог еще возрадуется со Своими искупленными людьми всех тысячелетий, спасенными Кровью Его единородного Сына, добровольно отдавшего Себя в жертву за наши грехи. Он один является “ЛИЧНОСТЬЮ ВЕЧНОСТИ”, и “очи Его, как пламень огненный” (Откр.1:14).

С англ. Е. К. (Австралия)

– А от бабушки альбом для марок.

Я слышала, как он повторил это несколько раз, и, подозвав его, я сказала:

– Жоржик, ведь ты не получил от бабушки альбома для марок, зачем ты говоришь, что получил?

Он посмотрел на меня с изумлением, как будто ему показалось странным, что я задаю такой вопрос, и ответил:

– Мама, ведь бабушка так сказала, значит, это так.

И я должна была промолчать, чтобы не поколебать его доверия.

Прошёл месяц, но от бабушки не было ни одной весточки. Наконец, желая испытать веру сына и на самом деле недоумевая, почему не был послан альбом, я сказала:

– Ну, Жоржик, должно быть, бабушка забыла о своём обещании.

– Ах, нет, мама, – быстро и уверенно ответил он, – она не забыла.

Я наблюдала за милым, полным доверия, личиком. Он на минуту призадумался, как бы рассуждая о возможности того, на что я намекала. Затем лицо просияло, и он сказал:

– Мама, как ты думаешь, не лучше ли мне написать ей и поблагодарить за альбом?

– Не знаю, – ответила я, – но ты можешь попробовать.

Через несколько минут письмо было написано и брошено в почтовый ящик, и мой сын побежал, весело посвистывая. В скором времени он получил от неё письмо:

“Дорогой Жоржик, я не забыла своего обещания относительно альбома. Я искала его, но не могла найти такой, как ты хотел, а потому я послала за ним в Нью-Йорк. Сюда я приехала только после Рождества, и полученный в моё отсутствие альбом не пришёлся мне по вкусу; поэтому я заказала другой, но он ещё не получен. Посылаю тебе три доллара, купи себе альбом в Чикаго. Любящая твоя бабушка”.

Лицо сына приняло выражение победителя.

– Вот, мама, не говорил ли я тебе, – искренне вырвалось из глубины его доверчивого сердца, не знающего сомнений, которое “сверх надежды поверило с надеждой”, – что альбом для марок будет получен?!

Тем временем, как он, ожидая, уповал, бабушка действовала, и в своё время вера превратилась в зримое.

Человеку свойственно желание видеть, но Спаситель наш сказал Фоме: “Блаженны не видевшие и уверовавшие”.

ВСЕ-ТАКИ ЕСТЬ БОГ!

К. Флюгге

– Я убью тебя, – сказал Гуннисон.

Это прозвучало так равнодушно, как будто он попросил спичку.

– Я убью тебя ужасным образом. Христианин не сделал бы так. Но я не христианин! Я принадлежу к тем миллионам, которые верят, что мы свой ад переживаем здесь, на земле. Если и есть что-либо потустороннее, то оно принесет только улучшение, как бы тяжко мы ни грешили. Нет Бога! Нет Божьей справедливости! Нет более сильной расплаты, чем от руки человеческой. Поэтому я не боюсь наказания за то, что я хочу совершить. Я поступаю по своей совести. Я буду рад, когда ты умрешь, особенно, когда я подумаю, каким образом ты выдохнул свою жизнь.

Гуннисон говорил так бесстрастно, как будто он в своей конторе давал распоряжение своему подчиненному. Он сидел на краю белой скалы; раскаленное солнце жгло ему голову. Его красивое, с резкими чертами, лицо было обожжено, глаза налиты кровью, губы потрескались. Глубокие переживания проложили борозды вокруг его рта.

Мужчина, к которому он обращался, стоял перед ним, привязанный к столбу. Он был лет на пять моложе Гуннисона, и его лицо было тоже бесстрастно холодным.

К югу на многие мили тянулась голубоватая горная цепь; к востоку, западу и северу распростерлась раскаленная пустыня. На всем видимом пространстве только в пяти существах пульсировала жизнь: в Гуннисоне на скале, в человеке у столба, в коршуне, который маленькой точкой кружил на высоте, и в двух лошадях, привязанных на некотором расстоянии в кустах.

– Я не умалишенный, Павел, – сказал Гуннисон спокойно. – Я действую сейчас продуманно. Если ты в свое оправдание можешь что-либо сказать, я буду справедливо судить. Если же ты попытаешься прикрыться Богом, то этим ты меня не тронешь. Ты говоришь, что из моих рук ты заслужил большое наказание; но ты говоришь, что Бог за то, что я сейчас сделаю, меня накажет, и ты просишь меня избрать другой путь, чтобы с тобой рассчитаться. Ты должен допустить, что я мыслящий человек. В этом, двадцатом, веке многие мыслящие люди не верят в Бога. Бога быть не может! Наука ежедневно приносит нам об этом доказательства. Чудеса, которые совершались девятнадцать веков назад, сегодня совершаются через опыты науки. Мы только продукты эволюционного развития. Я не боюсь Бога. Ты еще имеешь, что сказать?

Мужчина у столба сказал хриплым, сдавленным голосом:

– Том, Бог есть! Я не пастор, я знаю, что я заслужил наказание. И потому, что я сделал так много плохого, я умоляю тебя не поступать так, как поступал я. Я много страдал. Если ты меня теперь убьешь, то этим ты не увеличишь мое горе. Мои мучения кончатся. Я отнял у тебя веру в Бога. Я причинил тебе ужасное горе и уже давно каюсь в этом. Но если ты меня убьешь, то и ты будешь мучиться угрызениями совести; ты будешь больше страдать, чем когда-либо раньше. Это и будет доказательством, что есть Бог.

– Хорошая отговорка, – засмеялся Гуннисон.

– Это не отговорка, – возразил другой. – По крайней мере, для меня не отговорка. Я не говорю это с надеждой спасти свою собственную жизнь. Я хочу спасти тебя! Ты будешь еще больше страдать через убийство. Понимаешь это? Если ты меня убьешь, то я заслужил это за свой грех. Но тогда я тебя сделаю убийцей, как я уже тебя сделал...

– Стой, – пронзительно вскрикнул, вскочив, Гуннисон. – Я сам тебе скажу, что ты сделал со мной.

Его лицо передергивалось, в глазах пылал угрожающий огонь, руки судорожно сжимались. Он приложил большое усилие, чтобы успокоиться.

– Я не хочу больше слушать о Боге. Если у тебя есть какой-нибудь другой выход, я буду справедлив.

Они смотрели друг другу в глаза. Затем Гуннисон продолжал:

– Я сделал для тебя возможным посещать высшее учебное заведение. Я любил тебя; благодаря мне ты сделался умным, образованным.

– Согласен, – простонал Павел. – Ты был для меня братом.

– Потом я взял тебя в свое дело, которое оставил мне отец. Я вполне тебе доверял. В моем доме ты был мне, как брат. Мои дети любили тебя почти как меня... И ты меня ограбил... Когда я в тот день пришел домой, я знал, что я разорен, и все же я нашел для тебя оправдание: испытание довело тебя сделать эту глупость. Но ты исчез. Я нашел себя и здесь обманутым. Я не натравил закон по твоим следам. Я работал, работал за десятерых. Я стал сильнее, богаче, чем был. Я искал тебя все эти годы, пока, наконец, не нашел тебя здесь. Я не хочу тебя убить. Я хочу, чтобы ты умирал медленно, минута за минутой, чтобы ты мучился так, как я мучился последние десять лет. Больше мне не о чем говорить.

Гуннисон наклонился над маленьким кувшином возле скалы, открыл его и вытянул сыромятный ремень, с которого стекала вода.

– Этот ремень хорошо размок, – объяснял он, обтягивая его вокруг шеи Павла и завязывая вокруг столба. – Петлю я сделаю вокруг твоей шеи не настолько туго, чтобы отрезать доступ воздуха сейчас. На солнце сырой ремень ссохнется и стянет тебе шею. В несколько часов ты задохнешься. Будь здоров!

– Гуннисон, не хочешь ли ты мне простить?..

– Нет! Но твою надгробную эпитафию я напишу.

Он вынул из кармана карандаш и написал на столбе большими буквами: “Это конец человека. Смотрите. Ищите, найдете ли душу в его теле. Это его конец, ибо нет Бога”.

– Все-таки есть Бог, – сказал Павел.

Стянувшая его шею петля затрудняла дыхание.

– Ты заблуждаешься, Павел. Бога нет, – засмеялся Гуннисон, повернулся и пошел по глубокому песку навстречу голубовато мерцающим горам. Дойдя до кустов, где были привязаны лошади, он застрелил одну из них и, сев на другую, поскакал прочь. Лишь однажды оглянулся он на маячивший вдали столб да спускающуюся к нему черную точку...

В двадцати пяти километрах к югу пески, раскаленные горячим дуновением пустыни, переходили в цепь гор. Здесь располагались золотые прииски. Когда Квинглей открыл эти прииски, он нашел старые закладки и знаки, которые там оставили прежние золотоискатели.

Один из золотоискателей, вернувшись, рассказывал, как он наткнулся на столб с человеческим скелетом. Солнце и ветер выбелили и отполировали кости. Сыромятный ремень, твердый, как железо, висел на шее; кисти рук были притянуты к столбу; песок засыпал ноги. Надпись на столбе была такая четкая, словно только что написана, и вызвала у золотоискателя страх. Он подумал о других, которые могут последовать за ним, и написал под эпитафией: “На этом пути возвращался Ходжзок. Место золота должно быть к северу отсюда”.

Но вот к столбу пришел другой золотоискатель. Он был молод, жизнерадостен, исполнен надеждой и счастьем. Он прочел эпитафию, крестообразно перечеркнул ее и крупными, буквами написал: “Заблуждаетесь. Бог есть!”

Жарким летом к Квинглею, собственнику золотых приисков, пришел старик с длинной, взлохмаченной бородой, согнутыми плечами и когтеобразными пальцами. Его одежда и ботинки были сильно потрепаны. Квинглей отнесся к нему с жалостью, дал ему пищу и постель.

К утру старик исчез. Никто не видел, когда он ушел; никто, только маленькая черная точка, парящая высоко в небе.

Он шел час за часом, лишь изредка делая глоток из бутылки воды. Временами старик останавливался и смотрел вверх, где кружились уже пять черных точек. Увидев перед собой засохшие кусты, он замедлил шаги. Возле скелета лошади он остановился, выпил последний глоток воды и, отбросив бутылку, медленно пошел дальше.

Ослепленный солнцем, он увидел столб с привязанными к нему костями лишь когда оказался в нескольких шагах от него. С его губ сорвался крик, и он упал в песок, к ногам скелета.

– Павел! Павел! – закричал он, протягивая руки к столбу. – Я вернулся к тебе. Я пришел сказать тебе, что ты был прав. Я был неправ, Павел. Бог есть! Есть Бог! Он меня наказал, ужасно наказал... Ты ведь мне говорил, что Он это сделает. Я страдал каждый день, каждый час... Мои дети умерли. Мое богатство исчезло. Я стал нищим бродягой... Павел, Павел! Ты был прав: все-таки Бог есть!..

Он упал лицом в песок и умер...

С немецкого Э. Бергман.