Справедливо ли это? Нужно ли? Что это дает душе? Не расхолаживает ли это читателей?

Некоторые читатели (но не подписчики!) используют этот аргумент для критики.

Конечно, каждый имеет право на свою точку зрения. Нужно признать, что в наше время у большинства людей испорчены вкусы. Это вызвано, может быть, веянием материалистического века, а, может быть, отчужденностью от нашей родной земли, от родного народа, от его языка и культуры, от страны, где печатаются книги стихов стотысячными тиражами.

Не секрет, что потребность в поэтах на западе сошла почти на нет. Грешная земля притягивает человека так близко и с такой огромной силой, что только немногие могут оторвать свой взор от ее серых будней и посмотреть на вершины гор, на расцветающие или увядающие сады, на золотые кружева облаков. И вот в такое время, вдали от родины, за границей, Господь подарил нам много одаренных поэтов.

Мы с радостью предоставляем им место в нашей газете.

Эмигрантские литературные круги не признали Родиона Березова, как поэта. Почему? Потому что в своих стихах он отводил первое место Богу и Спасителю Иисусу Христу. Они видели в нем только рассказчика. Это большая ошибка. Березов был и остается для нас большим поэтом.

Вера Кушнир обратила на себя внимание лет 30 тому назад. Ее тихий, слегка дрожащий от святого волнения голос прорезался очень быстро и обратил на себя внимание любителей поэзии. И с той поры ее голос не умолкает, становясь все слышнее. Она провозгласила свой курс, продиктованный ее совестью, – курс к Богу, к духовной, возвышенной радости. Ее поэзия не признает законов притяжения.

Я с радостью открывателя скажу: Р. Березов и В. Кушнир идут сквозь темноту ночи с горящими факелами. Их голоса звучат полным доверием к читателю, что он их поймет. И если не все читатели их понимают и принимают, то в этом не их вина.

Душевная глухота – непреодолимый барьер нашего времени, а это не может быть причиной для изгнания стихов со страниц нашей газеты.

Правда, есть люди, которые пишут стихи без истинного поэтического чувства, без душевной потребности, а только для того, чтобы где-то в газете или в журнале было отмечено их имя.

Оперирование библейскими словами никогда не сделает стихотворение духовным. Также и холодная рассудочность в стихах оборачивается банальностью и фальшью.

Наше общество с невероятной скоростью несется вперед. Развивается интеллект, но грубее и мельче становятся наши чувства к прекрасному. Поэзия помогает нам находить в глубинах нашей души уголки первозданности, нетронутые злом этого мира.

Поэзия – это многогранный зеркальный шар. Когда он поворачивается, в нем можно увидеть отражение мира, отражение эпохи, в которой мы живем, отражение нашей радости и боли.

Поэт чуток и зорок к проявлению зла и доброты. Поэт-христианин провозглашает правду Божию, и, если это так, его стихам в нашей газете – зеленая улица.

Н. Водневский

Петя, Петя, Петушок

Сочинил один стишок –

Умная головушка,

Модная бородушка.

Известил весь белый свет:

– Кукареку! Я – поэт!!!

Петя, Петя, Петушок,

За тобою есть грешок:

Громче всех ты кричишь,

Никогда не молчишь...

А всего-то Петушок

Сочинил один стишок.

Жизнь, ты куда летишь?

Остановись на малость!

Ты меня вихрем мчишь,

Мало тебя осталось...

Останови себя!

Мне наверстать поможешь,

Что упустила я,

Когда была моложе.

Крут был порой подъем,

Ныли душа и тело...

Шли мы с тобой вдвоем,

Только тебе нет дела.

Цель у тебя была:

Только б примчать к барьеру...

Ты пожалей, стрела,

Здесь поэтессу Веру.

Видишь, устала я?

Помнишь, как я просила

Больше плодов, огня,

Больше любви и силы?

Жизнь, ты пойми меня,

Ведь у меня есть дело!

Спросит Господь с меня.

Мало я здесь успела...

Жизнь отвечает мне:

– Просишь ты все напрасно,

БОГ ведет счеты лет,

Я ж над собой не властна!

Вера Кушнир

Жил беззаботно, безмятежно,

Частенько Бога забывал.

Христос напоминал мне нежно:

“Я за тебя, мой друг, страдал”.

В купе вагона иль в трамвае,

Иль в самолете я лечу,

Звучит тот голос, не смолкая:

“Я за тобой, мой друг, слежу”.

Иду ли в церковь утром рано,

Сижу ль в собрании людей,

Звучит, как нежный звук органа:

“Веди себя ты здесь скромней”.

Христос хранит Свое творенье,

И голос, нежный, неземной,

Звучит в минуты искушенья

И над моею головой.

И всюду, где народ томится,

В родном селении, в чужом,

Душа моя должна стремиться

Страдальцам рассказать о Нем.

П.С. Балахон

Ты живешь, с Богом споря и ссорясь.

Не греши, ведь суд праведный есть.

Береги не богатство, а совесть,

Береги не валюту, а честь!

Все сокрытое выйдет наружу

И пронзит болью мозг, как игла.

Береги от греха свою душу,

Береги свое сердце от зла.

А. Савченко

Душа, словам любви внимай,

Не отягчай себя грехами,

Стыд ближнего не открывай,

Не делай по примеру Хама.

Случилось, брат твой согрешил,

Упал, весь вымазался грязью,

Помилосердствуй, не спеши

О том другим глаголить сразу.

Сокрой в себе, не разноси,

Не сей слова прискорбной тайны.

И коль ты – золотой сосуд,

То влагу не пролей случайно.

Что будет у тебя в руках

Покрой раздетого смиренно.

И будет Бог на всех путях,

Как с Симом был благословенным.

Калошина Ирина

Большое из малого строится,

Все главное в жизни храня.

ТРИ – слово священное: Троица.

Три года, как будто три дня.

Три года газета для каждого,

Как друг, как советник родной.

Она всех, измученных жаждою,

Поила в томительный зной.

Трудились мы скромно, старательно,

Стремясь избежать западни.

Поддержка друзей нам желательна

В грядущем, как в прошлые дни.

Мы в этой стране не гонимые,

У каждого – воля и дом.

Друзья дорогие, любимые,

Мы Богом и вами живем.

Дары от Отца нам обильные;

Зажженный костер не угас.

И письма, и лепты посильные,

Как воздух бодрящий для нас.

Наш спутник – Святое Писание,

Щадящее в зной и в мороз.

“Что дальше? Расцвет? Угасание?” –

Вы нам задаете вопрос.

В заботах немало излишнего,

Сомненья тревогу несут.

Надеясь на милость Всевышнего,

Продолжим для Господа труд.

Родион Березов

Тебе, Спаситель мой и Бог,

Звучит восторженное пенье

За то, что Ты освободил

И дал душе моей спасенье.

Ты на кресте за нас страдал,

Ты нас купил пречистой Кровью,

От адских уз освободил,

Покрыл вину Своей любовью.

Тебе я радостно пою,

Твоё я имя прославляю.

Жить для Тебя я лишь хочу,

Жить свято, Боже, обещаю.

– Ну и песня у вас. Вроде поете, а послушать нечего. Вот я запою, узнаете тогда, как петь надо.

– Что же ты не поешь? – спрашивают птицы.

– Спою еще, – отвечает Жулан, – весна только началась. Я что на ум взбредет, петь не могу. Я такую песню придумаю, какой ни у кого нет и никогда не было.

Сказал и опять закачался на ветке. Качался, качался и прокачался всю весну.

Спрашивают его птицы:

– Что же ты до сих пор не поешь?

– Весна прошла, – отвечает Жулан, – а летом кто же песни поет? Летом птенцов растить надо.

– Птенцы и у нас в гнездах есть. Мы растим их, но и петь не забываем. Утром, на зорьке, поем. Вечером, на зорьке, поем.

– Это разве песня – впопыхах? Я так не могу – сказал Жулан. – Уж если петь, так петь. А если так, как вы, то уж лучше и вовсе не начинать. Вот запою, услышите, как петь надо.

– Но весна-то прошла, – напомнили птицы.

– Другая придет, – говорит Жулан. – Много их впереди будет. Я только еще жить начинаю.

Наступила следующая весна. И опять все птицы пели, а Жулан, покачиваясь на ветке, говорил:

– Это разве песни? Вот я запою...

– Что ж ты не поешь? – спрашивали птицы. – И эта весна кончается.

– Не велика беда: будут еще весны, – отвечал Жулан. Зато уж как сочиню песню, всем лесом подхватите. Хором мою песню петь будем.

Но весна проходила за весной, а Жулан все не пел и не пел своей песни, все качался и качался на ветке. И прокачался всю жизнь. Состарился. Спрашивают его птицы:

– Где ж песня твоя?

– Какая уж теперь песня! – отвечает Жулан. – Стар я стал для песен. Пусть молодые поют.

– И-и, – говорят птицы, – а хвастался: “Спою, спою”. Да тебе, оказывается, и петь-то нечего, нет у тебя песни.

– Как это нет! – встрепенулся Жулан. – Была, да все как-то времени не было спеть ее: то гнездо надо было строить, то птенцов выращивать. Неспетой моя песня осталась.

Так сказал Жулан, но птицы ему не поверили.

– Была бы у тебя песня, – сказали они, – то ты бы вечером попозже лег, утром пораньше бы встал, но все-таки спел бы свою песню. Ты не пел потому, что тебе просто нечего было петь!

– В чём дело? – спросил он у дуба, стоящего при вратах, и узнал, что тот скорбит, тяготясь жизнью, и желает во что бы то ни стало смерти, потому что он не так высок и прекрасен, как сосна. Сосна томилась и сокрушалась потому, что не приносила винограда, как лоза. Лоза хотела покончить с жизнью потому, что не могла выпрямиться и быть стройной, как персиковое дерево. Герань томилась и сокрушалась о том, что не походила на благоухающую сирень. И так было со всеми в саду.

Наконец, царь обратил внимание на фиалку в саду, личико которой, как всегда, было бодро и приятно.

– Ах, фиалка, я счастлив среди этого всеобщего уныния встретить хоть один мужественный цветок. Видно, что ты ничем не смущена, – сказал царь.

– Нет, я мало значу, – ответила фиалка, – но полагаю, что если б вы нуждались в дубе, сосне, персиковом дереве или сирени, вы бы посадили их; но так как я знала, что вам нужна фиалка, то я решила всеми силами постараться быть наилучшей фиалкой.

Те, кто без всяких ограничений отдаются Богу, довольны при всяких условиях жизни, ибо такие стремятся лишь к исполнению Его воли и желают служить Ему так, как это угодно Ему; они отвергаются себя и уверены, что за все их лишения им воздастся во сто крат более.

Однажды в класс вошел новый ученик с резко выраженным японским типом лица. Это было в 1950 году, когда в памяти всех были еще свежи воспоминания о Второй мировой войне. Субуро, так звали юношу, был встречен учениками неприязненно.

Желая проверить его знание английского языка, учительница предложила юноше рассказать о себе.

Субуро вышел на середину класса, низко, по-японски, поклонился и начал:

– Почтенная учительница и товарищи-ученики. Я родился в этом городе, но так как мое лицо не похоже на ваши лица, то никто не желал считать меня американцем. Поэтому, когда я впервые пошел в школу, мальчики бросали в меня камнями и называли меня “джап”. Я был очень несчастен.

– Моя мать умерла, – продолжал Субуро, – и отец отправил меня в Японию, к дедушке с бабушкой, которых я раньше никогда не видел. Там меня послали в деревенскую школу, но в это время началась война и опять мальчики стали бросать в меня камнями. На этот раз меня называли “американцем” и “Рыжим”, хотя мои волосы были совсем черными.

Я начал убегать из школы и прятаться в лесу... Мне было очень грустно, и иногда я даже хотел убить себя.

Однажды мой дядя – он был всегда очень добр ко мне – поехал, как всегда, на велосипеде в Хиросиму, где он работал. Неожиданно мы увидели на небе яркий свет, потом услышали страшный взрыв, а затем все стихло. Тишина была такая, что мне казалось, будто весь мир умер.

Мой дядя не вернулся с работы, так как погиб.

Но скоро война кончилась, и я смог вернуться в Америку. Она очень изменилась за это время, но выглядит, по-моему, еще прекраснее, чем была. И теперь никто уже не бросает в меня камни и, несмотря на мое лицо, меня все же называют американцем.

Субуро закончил свою речь и снова низко поклонился учительнице и одноклассникам.

В ответ на это мальчики вскочили со своих мест и окружили его. От прежнего недружелюбия не осталось и следа. Субуро хлопали по плечу, ему аплодировали. Юноша наконец-то почувствовал себя дома.