НАШИ ДНИ № 1684 от 22 июля 2000 года

СТРАНИЦЫ ПРОШЛОГО

            Далеко на востоке, где рождается рассвет нового дня, освещая не объятный горизонт северного неба, не спеша спускалось к закату солнце, озолотив косыми лучами дремлющие сопки бесплодной Колымы. Несмелая, бледная ночь, словно вуалью, окутывала притихший город Магадан.

            Любуясь белой ночью, мы с женой наблюдали, как, не успев погаснуть на западе, на востоке уже разгорался рассвет нового дня. К нам подошел брат, Сергей Александрович Васильев, один из немногих уцелевших братьев, отбывший 10 лет каторги на этой суровой Колыме за веру в Живого Бога.

            Белая ночь манила нас своими таинственными прелестями, обещая усладить наши души своим загадочным миром и блаженным покоем, который незримо нисходил с небесных высот  на изнемогшие, скорбные души, как благодатная Божья роса.

            За оживленным разговором мы и не заметили, как на столе задымился горячий ароматный чай. Брат Сергей не одну ночь посвятил духовным беседам и искренней молитве к Богу.

            – Путь мой на Колыму взял свое начало из Белгорода, – начал свой рассказ Сергей Александрович. – В 1937 году, в конце зимы, меня арестовали и посадили в городскую тюрьму, захлопнув за мной тяжелую дверь КПЗ. Я оказался в тесной, сырой камере-одиночке. Узкая откидная полочка служила кроватью. Тусклый свет слабо пробивался сквозь железную решетку, которая была густо затянута паутиной. Сырые, скользкие стены, липкий цементный пол, спертый, удушливый воздух... Ко всему этому изнурительные ночные допросы, угрозы расстрела как изменника и предателя родины, т. к. “религия тормозит построение и развитие коммунистического общества и несовместима с коммунистической идеологией”, на что делали особый упор следователи.

            Невыразимая тоска о жене, детях, друзьях в Господе жестоко угнетала мою душу. И в этих ужасных условиях, где не слышишь живого голоса утешения, не видишь лица милого друга, который мог бы разделить скорбь твоей души, самым близким Другом является Сам Господь и дает настоящую радость и утешение душе.

            Вот в этих-то условиях излился в мою душу источник Его благодати. На пятые сутки я перестал принимать пищу. Это не была голодовка протеста, это была борьба с невидимыми силами зла, которые через следственные органы хотели повергнуть мою душу в ад! И вот эта борьба продолжалась более двух месяцев. Длительные, изнурительные ночные допросы, сырая, гнетущая камера поглощали мою плоть, но не душу.

            В первой половине третьего месяца, два надзирателя вошли в камеру, положили меня на простыню и перенесли меня в просторную и светлую комнату, где была комиссия из Москвы. Память, слух и зрение меня не покидали, я все слышал, все понимал, только голоса у меня совсем не было. И вот женщина, которая, по-видимому, возглавляла комиссию, приказала меня раздеть, прощупала пульс на руках, ногах и на шее, прослушала мое сердце и, покачав головой, сказала: “Настоящий скелет! Я удивляюсь, как в нем еще сердце бьется. Можно б его списать домой, но он уже не жилец... Положите его в госпиталь, – распорядилась она, подошла к столу, что-то записала и, посмотрев на меня, сочувствующим тоном добавила: – Он долго там места занимать не будет”.

            В палате тюремной больницы меня положили в самом дальнем углу на койку, занавешенную простынями, упрятав подальше от человеческих глаз. Во время вечернего обхода тюремный лечащий врач (он тоже был из заключенных) проверил мой пульс, низко наклонился надо мной, внимательно посмотрел мне глаза. В его взгляде я заметил необыкновенную теплоту и сердечное участие. Он тихо и как-то загадочно сказал: “Значит, ты направился домой?..”

            И вот в этот-то момент впервые у меня появилась жажда. С большим трудом мне удалось объяснить мою просьбу. Он удивленно вскинул густые брови, резко выпрямился и, повернувшись к рядом стоящей сестре, сказал: “Дать ему молока пополам с кипяченой водой”. Сестра тихо спросила: “Сколько, доктор?” – “На первый случай один стакан”.

            – И вот, помню, – продолжал Сергей Александрович, – когда медсестра с ложечки напоила меня, я почувствовал во всем моем теле такую блаженную теплоту, какой я еще ни разу в жизни не испытывал. У меня появился тихий, шипящий голос, и я непрестанно благодарил и славил Бога. В мою первую ночь в госпитале, около полуночи принесли в палату больного зэка с высокой температурой. И вот он через несколько минут  начал громко кричать. Называя мое имя, даже повторяя мои сердечные, мысленные молитвы, он с особой яростью выкрикивал: “Ты уповаешь на Бога? Ты веришь в его спасение?” При этом он не скупился на самые страшные угрозы. После полуночи он утих, утих навсегда... Кто он, я не знаю, но мой Бог обогатил меня даром молитвы, которая была для меня бронею и днем, и ночью. Врач по какой-то причине оказал мне особую заботу. Спустя три недели я кое-как мог стоять на ногах, держась за спинку кровати, и меня перевели в общую камеру, под руки, т. к. сам я еще ходить не мог.

            Камера была переполнена сверх нормы в несколько раз, даже сесть не было возможности. Я, не имея силы стоять, присел у самой параши. Об меня спотыкались, по мне топтались; казалось, здесь был мой конец! А на третий день я попал на этап. За двое с лишним суток в общей камере я совсем ослаб, так что зэки занесли меня на руках в переполненный вагон.

            Товарняк не спеша шел на восток с долгими стоянками на запасных путях и в тупиках. Люди изнывали от жажды и голода, и многих не досчитались по прибытии в бухту Ванино. Как бы ни была трудна дорога, но я усердно и прилежно благодарил моего Бога за то, что я не лежу на цементном полу в душной и переполненной людьми камере, где топтались по мне.

            В Ванино был огромный лагерь, куда с необъятной страны свозили осужденных на длительные сроки для освоения Крайнего Севера. Здесь были и крупные политики, и высокие военные чины, и уголовники разных мастей, а также много верующих: православные священнослужители, адвентисты, христиане веры евангельской и много наших братьев-баптистов. И мы все, единым сердцем и душою, возносили наши совместные молитвы нашему единому Богу в духе искренней Христовой любви. Вот где познается подлинная братская любовь – в зоне, загороженной в четыре ряда колючей проволокой, вырванные из общества, изолированные от всего мира, униженные и обесчещенные, все излучали столь сердечную теплоту, душевную взаимность в Духе Христовом, какую трудно встретить в обычных условиях жизни. Там воскуряется фимиам – молитва народа Его, там внешний мир теряет смысл, душа льнет к живому Богу, особенно когда видишь, как твоих братьев увозят в крытой машине в последний их путь, а ты сам постоянно находишься в ожидании своей череды...

            Спустя три-четыре недели я попал в список для отправки на Колыму. Корабль был загружен до предела. На третьи сутки разбушевался ураган небывалой силы. Корабль швыряло, как щепку, то поднимая на гребни разъяренных гигантских, пенящихся волн, то бросая в черную пучину между ними. Мы потеряли надежду на благополучный исход нашего пути, но Бог рассудил иначе.

            Ранним октябрьским утром нас высадили на берег Нагаевской бухты. Погода была снежная и ветреная. Измученные морской качкой люди с трудом держались на ногах, с жадностью вдыхая свежий морозный воздух, наслаждаясь им после забитого до отказа корабельного трюма. Под конвоем нас погнали в Нагаево, где поместили в длинные приземистые бараки. Там формировали колонны заключенных и маршем отправляли вглубь Колымы. Я не знал своего пути, но я знал Того, Который ведет меня по нему. Плоть неотступно претендовала на жизнь, а душа парила в заоблачную высь. Голодная костлявая смерть ходила за мною неотступно, как тень, чтобы оборвать тоненькую нить моей жизни. Но моя жизнь была сокрыта в Боге, и Он распоряжался ею.

            По прибытии в Магадан мы прошли санобработку. Здесь я увидел одного брата из Ленинграда, который работал в сапожной мастерской старшим, чинил обувь заключенным. Вначале он меня не узнал, покуда я ему не рассказал, кто я; только тогда он крепко меня обнял и заплакал.

            – Что же, дорогой брат Сережа, нам суждено Богом не только веровать, но и страдать за имя нашего Господа, – утешал он меня словами Писания.

            – Да, я вполне согласен, дорогой брат Дмитрий Петрович, иначе б наши дороги здесь не сошлись никогда.

            После нашей короткой, искренней молитвы брат Дмитрий мне сказал:

            – Я заберу тебя к себе в мастерскую, будешь чинить обувь. Я знаю, для тебя эта специальность незнакома, но будешь рядом со мною – научишься. Здесь долго людей не задерживают... Предадим все в руки нашему Богу, и эти 10 лет, которые нам присудили. Если угодно будет нашему Господу вернуть нас в наши семьи, то будет так. Главное – не потерять нашей веры и твердого упования на Него!

            Чудно Бог позаботился обо мне через брата Дмитрия. Пережил я первую Колымскую зиму, даже немного окреп. Во второй половине мая 1938 года меня отправили этапом на строительство Колымской трассы – более двухсот километров от Магадана в сторону Сусумана. Обессилевшие люди падали в дороге, их оттягивали в сторону, и жизнь их обрывалась выстрелом пистолета...

            Начальник конвоя останавливал колонну и, указывая на бездыханные тела, угрожающе кричал: “Кто осмелится симулировать или заупрямится продолжать путь, его ждет такая же участь! Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Стреляем без предупреждения!”

            Истощенные, подавленные, морально уничтоженные, скованные страхом, согнувшись под бременем гнетущей неволи, словно тени брели несчастные навстречу своим страданиям... К месту назначения колонна изрядно поредела.

            Я не дошел каких-то 100-150 метров до лагерных ворот и упал, потеряв сознание. Меня занесли в холодный барак для мертвецов, посчитав, что мой десятилетний срок окончен. Сколько времени прошло – не знаю, но я почувствовал тепло с левой стороны, после чего начал приходить в сознание. Спустя некоторое время принесли еще одного, догоравшего в высокой температуре, и положили справа от меня. Благодаря им я согрелся. К утру их жизнь угасла... Но Богу было угодно таким путем вернуть меня к жизни.

            Утром зашел главный врач лагерной больницы с дежурной по вахте, чтобы заактировать умерших в эту ночь. Дежурная прочитала фамилии почивших. В списке числился и я. Услышав мою фамилию, доктор не удержался и громко воскликнул: “Как? Васильев Сергей Александрович?!” “Да, это он”, – спокойно ответила дежурная медсестра. Доктор задумчиво произнес: “Все-таки злая судьба его сломила!” Я узнал знакомый голос доктора и, собрав все силы, как мог громко сказал: “Доктор, я кушать хочу”. Голос был слабый, однако, меня услыхали все присутствующие. Доктор, схватив мою руку, стал искать мой пульс; наконец, ему удалось уловить его. Он радостно и удивленно улыбнулся и спросил: “Чего ты хочешь?” – “Хлеба”. Он тут же распорядился перенести меня в палату обмороженных и травмированных.

            Спустя 20-30 минут доктор сам пришел в палату, принес мне пайку хлеба, граммов 300, три кубика сахара и кружку кипятка.

            – Кушай. Видно, небо над тобою не закрыто...” – улыбнулся он.

            Эти слова укрепили мою душу в тысячу раз больше, чем хлеб насущный мое тело. У меня не хватало сил и слов возблагодарить моего Господа. Я был у черты моего пути дважды, и Он оказал мне Свою дивную заботу.

В. О. Вивсик

(Окончание в сл. номере)