НАШИ ДНИ № 1682 от 8 июля 2000 года

ЭТО НЕ ЗАБЫВАЕТСЯ

Контингент третьего лагерного пункта в основном состоял из воров-рецидивистов, карманных воришек, бродяг, гомосексуалистов, разбойников, грабителей, конокрадов, квартировзломщиков, медвежатников (воров, вскрывающих сейфы) и т.д. Их профессиональным увлечением, и одновременно заработком в пределах преступного мира, является игра в карты. Кто имеет, ставит на кон деньги или одежду. У кого их нет, тот проигрывает голову тех заключённых или вольнонаёмных, иногда охраны или администрации, которые предопределены для этой цели воровским советом.

...По дороге из тюрьмы в лагерь я исхудал, ослаб физически. Зеркал там нет. Как-то я взглянул в воду в старом, ржавом котле, стоявшем на улице, и увидел свой облик. Вид у меня был плачевный. И когда я проходил медицинскую комиссию, мне дали четвёртую группу. За ней шли уже дистрофики. Я назвался художником, и меня оставили в зоне; в бригаду, работающую на лесоразработках, пока не включили. Позже меня направили на погрузку машин, в лес. Мороз в ночное время доходил до 60 градусов. И при такой температуре мы вручную грузили лес на машины. Заключённые обмораживали лица, ноги, руки. И когда я получил травму руки, меня нарядчик послал на конторскую работу. Временно я работал секретарём начальника лагеря, затем статистом нормировщика. И вот однажды вечером я вышел из кабинета начальника, смотрю: мчится человек в сторону вахты и орёт изо всех сил. Это был завхоз нашего лагеря, Ковылкин Иван. Его рубанули топором по голове, из-за угла. Голову разрубили, но череп был крепкий, и он выжил. Дело в том, что его убийца поскользнулся и потому смягчил удар и не убил его. После этого случая всю воровскую верхушку увели в четвертый лагерь. Там их по одному заводили на вахту, и солдаты избивали их до тех пор, пока те не теряли сознание. Полуубитых сажали в карцер. Того, который покушался на Ковылкина, завели на вахту последним. Его поднимали до потолка и из всех сил били задней частью об пол. Трёх раз было достаточно, чтобы без «побоев» отправить его на тот свет. Через три дня он скончался...

После этого случая наличие топора в зоне рассматривалось, как приготовление к следующему террористическому акту.

Бараки зимой отапливались дровами. Освещение зоны в ночное время производилось кострожогами. Заключённые заготавливали в тайге столько дров, чтобы костры по углам и посреди лагеря (у высокой бревенчатой ограды) непрерывно горели всю длинную зимнюю ночь. Это было наше «электроосвещение»...

И вот однажды кто-то из хозлагобслуги взял утром топор на вахте, чтобы на ночь нарубить дров для отопления барака. Все по очереди брали этот топор и рубили для себя дрова. До вечера его нужно было сдать на вахту. Но его дежурному вахтёру не сдали. Наступил вечер. Топор в зоне. Сигнал опасности! Ночью чья-то голова полетит с плеч...

В числе рубивших дрова этим топором оказался и я. И когда я находился в кабинете начальника лагеря, как его секретарь, отворилась входная дверь. Нарядчик Нестеренко пальцем поманил меня к себе. Я подошёл. Он спрашивает:

- Топор брал?

- Брал, - говорю.

- У кого брал?

С ним было два молодых парня, заключённых из числа хозлагобслуги. Я показал на одного из них.

- А кому отдал? Я указал пальцем на другого и сказал:

- Вот ему! Он, обозлившись, сказал:

- Идите, я буду вас бить, пока не поубиваю. ..

Я вышел на территорию зоны. Мне всего 22 года. Ещё хочется жить... Я в теле щупленький. Меня убьют или сделают пожизненным инвалидом... Мы вышли на широкую, снежную, истоптанную заключёнными дорогу. Нарядчик почему-то задержался у Микова (начальника лагеря). Мы стоим, ждём его. Я подумал: за какой грех Бог отдаёт меня в его руки. Мысленно я проверил себя, своё хождение и ничего за собой не обнаружил. Тогда я с дерзновением воскликнул, хотя и негромко: «Господи! Помоги мне, спаси меня, укажи нам, где этот топор, дай нам этот топор!» Примечательно то, что так я молился первый раз в жизни. Молилось всё моё существо из всей глубины моего сердца. И вдруг меня подхватили две невидимые руки на уровне груди и мощно повлекли вперёд. Я только успел крикнуть этим ребятам: «Идите, за мной!». Эти две руки я чувствовал весьма отчётливо. По пути я взглянул, чтобы их увидеть, но ничего, кроме своей груди, я не увидел. Эти руки вели меня по дороге. Остановиться я не мог. Они меня просто несли. Проведя меня метров сто, они во мгновение крутанули меня градусов на девяносто направо, как раз против тропинки, ведущей в сушилку. Мы мчались быстро. И когда я увидел перед собой дверь сушилки, то, толкнув её рукой, влетел в неё и со мною те двое. Сверхъестественные руки отпустили мою грудь, и я их больше не чувствовал. В сушилке стояло облако пара и дыма. Там сушились бушлаты заключённых, промокшие от пота и снега. На стене мерцала керосиновая коптилка. Возле железной печи стоял сушильщик Орехов, родом из Воронежа. На правой руке у него не было пальца. Когда мы влетели, он остолбенел и замер. Что мне должно было делать дальше, я не знал. Вдруг по правую сторону от дверей блеснула мне как бы лёгкая молния, которую я хорошо увидел. Я понял, что она указывает мне, что топор находится здесь. И я воскликнул:

- Топор здесь, ищите!

Схватил коптилку, стал на одно колено возле стоявшего здесь деревянного топчана. Всё пространство под ним до отказа было забито дровами. Ребята, один с головы топчана, другой с ног, выбрасывали оттуда эти поленья. Орехов стоял без движения и наблюдал, что творится. Он не произнёс ни одного звука. На земле, под дровами, лежал топор. Я схватил его, и мы бегом помчались к Нестеренко. Прибежав к нему, я сказал:

- Вот топор! Он спросил:

- Где он был?

- У Орехова, в сушилке. Он сказал:

- Идите отдыхать.

И мы пошли, каждый в свой барак. Таким путём Господь спас меня от преждевременной смерти. Для меня это было самым настоящим чудом, явленным по милости Божьей! Слава Господу!

Как там бьют провинившихся заключённых, видно из следующего примера: один чех, по фамилии Каздерка Дмитрий, поддавшись советской агитации за границей, в том смысле, что в СССР люди живут, как в раю, перешёл границу и попал в Союз. Его арестовали и посадили в тюрьму за переход границы. Он работал у нас в лагере поваром. И вот однажды бухгалтерия, не согласовав вопрос с бригадирами, перевела большой паёк овсяной крупы, полагавшийся ударной бригаде за высокие проценты, на муку. Удельный вес продуктов намного уменьшился.. Бригада ожидала по три овсяные каши. Пришли на ужин, а Каздерка из этой муки напёк блинчиков. А эти блинчики у него разворовали. В результате бригада осталась полуголодной. Бригадир обратился к начальству. А те сказали: «Идите, разбирайтесь сами!». И вот бригадир Троицкий поднял свою бригаду и повёл её на кухню. В. этот день я как раз дежурил на кухне. Об этой «химии», которую устроила бухгалтерия, я не знал, да и ничего не мог бы здесь поделать. Узнав о возмущении заключённых, Каздерка удрал с кухни. А я, не осознав опасности, стоял здесь в белом халате. Троицкий подскочил ко мне и скомандовал: «Бейте его!». Первый дал мне по уху кулаком. Шапочка слетела с головы. Я закричал:

- Кого вы бьёте?

Они остановились, увидев, что это не повар. Побежали искать Каздерку. Нашли его. И взяв поленья полуметровой длины, они, двадцать один человек, били его так, что тайга наполнялась эхом от рёва нашего повара. К счастью, он был очень крепким парнем и остался жив. А если бы меня вот так отдубасили, то я бы точно навсегда остался в этой многотрудной тайге.... И тогда эти строки никто в жизни не прочитал бы... Но Господь сохранил меня, спас меня от этих ужасов и смерти. Слава Ему во век!

Г.Н.Аврам.енко