НАШИ ДНИ №1675 от 20 мая 2000 года

ПО СЛЕДАМ ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ БИТВ

ЭТАПИРОВАНИЕ ЗАКЛЮЧЕННЫХ

   Из тюрьмы, на спецмашинах, нас повезли на железнодорожный вокзал и погрузили в товарные двухосные вагоны, в которых люки были затянуты колючей проволокой. Заключённых оказалось столько, что ими загрузили целый состав. В вагоне сделаны специальные нары с тем, чтобы люди располагались в два яруса. Одни сидят и лежат на полу, другие на «втором» этаже. В основном это были воры, бродяги, разбойники. Бытовиков было очень мало. В двухосном вагоне нас находилось человек до семидесяти. Сидели и лежали на голых досках и на полу. То, что на теле, то и есть постель, одеяло и одежда…

            Один раз в сутки, во время стоянки поезда, подходил наряд с собаками. У одного из них – деревянный молоток с длиннющей ручкой. Подойдя к вагону, он командовал: «На правую сторону, под нары», – и бил этим молотком по стенке вагона. Все лезли под нары, лицом к стене, как сбившиеся в кучу овцы. Стоял только один дневальный и докладывал дежурному по эшелону словами: «Гражданин начальник! В вагоне всё в порядке!» Осмотрщик вагонов заходил внутрь, а из открытой двери торчат штыки винтовок и лают собаки. Он фонариком освещает стены вагона, ища возможного пореза крыши или стены, который могут сделать зэки и совершить побег…

            И вот однажды я был дневальным в вагоне. Доложил охране, что в вагоне всё в порядке. А офицер спрашивает у меня:

            – Статья, срок?

            Я ответил:

            – Сто девяносто третья!

            Он спрашивает:

            – Баптист?

            – Баптист!

            Это слышали все заключённые и узнали, что я верующий человек. Мне тогда было 22 года… Вместо завтрака, обеда и ужина с утра в вагон бросают определённое количество булок хлеба и сухой солёной рыбы. Воры в законе набрасываются на эту поживу первыми, хватают всё, что можно, и присваивают себе всё, ими захваченное. Кто ничего не успел схватить, оставался голодным. До этого дня мне часто ничего не перепадало. А с этого момента ко мне стали относиться с каким-то вниманием. Один вор перебрался ко мне и лёг со мною, как со святым человеком, и стал меня охранять и защищать. И тут в нашем эшелоне оказался неисправным один вагон. Его отцепили, а заключённых распределили по другим вагонам. К нам с отменной помпезностью, горделиво, с высокомерной миной на лице, вошёл человек, на котором всё было выглажено, выутюжено, как у министра. Все воришки затрепетали перед ним. Это оказывается – главный вор нашего эшелона, некто Далматов. Его с честью принял старший вор вагона, некто Алексеев, и устроил рядом с собой. Я стоял недалеко от них. И вдруг Алексеев говорит ему:

            – У нас в вагоне есть верующий человек.

            Слыша их разговор, я подошёл к ним и сказал:

            – Вот я!

            Далматов сразу же стал задавать мне мучившие его вопросы. Моё место на нарах было посреди вагона с правой стороны от входа, а его место на левой стороне, так что мы находились прямо друг против друга. И когда поезд стоял, всем было хорошо слышно, о чём мы с ним говорили. Все воры внизу и на втором «этаже» вни мательно слушали нас. Далматов спрашивает меня:

            – Кто меня проклял, что у меня такая злая, несчастная судьба? С детства я не выхожу из тюрьмы. Мне надоели камеры, этапы, лагеря, изоляторы. В чём причина? Почему всё так со мною происходит?..

            Я ему отвечаю:

            – В нашей жизни есть только два пути: узкий и широкий. Есть две силы: добрая и злая. Есть Бог и дьявол. Есть спасение и погибель. И если вы сядете на поезд Одесса – Ленинград, Вы приедете на север… Если Вы будете ехать в поезде Ленинград – Одесса, то окажетесь на юге… С детства Вы стали на преступный путь. Работает цепная реакция зла. Враг души Вашей не выпускает Вас из своей коварной власти. Вы в плену греха, оттого и страдаете. Нужно обратиться к Богу, и Он помилует Вас, спасёт Вашу душу от ада преисподнего…

            …В беседах поднимались разные вопросы, которые я уже не все помню, да и невозможно их описать, ибо их было очень много. В пути мы были более полумесяца… После первой беседы со мною, Долматов при делёжке провизии спросил у меня:

            – Тебе дали хлеб и рыбу?

            Я ответил:

            – Нет!

            Он сказал:

            – Дайте ему его паёк.

            И мне тут же поднесли хлеб и рыбу… Наш поезд останавливался на станциях, и все, проходившие мимо, видели, что идёт в Сибирь состав с заключёнными. Однажды утром, когда наш поезд стоял на одной станции, кто-то бросил в наш вагон огурец. Сочувствующий нам бросил его в люк, рассчитывая на то, что он пролетит между проволочным заграждением. Но он ударился о проволоку и упал на землю, возле вагона. Мы глубоко сожалели, что понесли такую потерю… Покушать свежие овощи, тем более фрукты, для нас было несбыточной мечтой…

            Наконец, наш поезд прибыл в г.Кемерово. Нас доставили на спецмашинах в Абагур. Это пересылочный пункт, откуда заключённые распределяются по лагерям Сибири. Через несколько дней нас повели под конвоем, пешком, за 120 километров в суровую, безлюдную, сибирскую тайгу…

Конвоирами были бесконвойные заключённые, которые согласились отбывать свой срок в службе охраны лагерных зон, сопровождении пеших этапов и т.д. В охрану подбирались люди, которые служили в милиции и других органах и получили срок за какие-то проступки.

            …Вывели нас за город и объявляют:

            – Внимание, зэки! Вы отошли от Советской власти на 120 километров. Здесь закон – тайга, прокурор – медведь! Шаг влево, шаг вправо – стреляю без предупреждения! Бах! Бах! Ложись!

            Все попадали на землю и лежат, не поднимая головы. Команда:

            – Встать! Вперёд!..

            Все поднимаются, становятся в строй и идут дальше…

            Дело было в сентябре 1948 года. Шли и шли мы целый день, к вечеру пошёл дождь. Мы промокли до ниточки. Уже в сумерки прибыли к реке Томь. Через широкую, бурную, грязную и мутную реку Томь нас перевозили на большой лодке. В неё садилось столько людей, что она еле на воде держалась. И когда мы переплывали реку, вместо страха, отчаяния или уныния, я пел вслух: «Там нет бурь, нет бурь. Нет гроз, нет гроз. Но, как солнце, там светит Христос! Но, как солнце, там светит Христос!» На той стороне реки оказался какой-то домик. Видимо, здесь живут те, которые переправляют людей через реку. Некоторые заключённые развели костёр и греются у костра, некоторые топают на месте, пытаясь согреться. А кто мог, залезли на чердак этого дома и там расположились на ночлег. Я и мой дорожный друг, воришка из Ленинграда, Сашка Злобин, подостлали под себя его одежонку, легли спина к спине и накрылись моей военной шинелью. Так мы передрожали до рассвета, а утром нас снова выстроили и погнали дальше, до места назначения. Ни хлеба, ни воды нам в дороге не давали. Заключённые хором кричат:

            – Начальник! Дай хлеба! А конвой им отвечает:

            – Хлеб везли на волах через Томь и волы с хлебом утонули в Томи. (Это наглая издёвка. Конвоиры наши пайки забирают себе, продают, пропивают. И за это никто с них не спрашивает, никто никакой ответственности не несёт). К вечеру дотянулись до каких-то старых, заброшенных, деревянных строений. Это был третий лагерный пункт Тутуясского отделения Мысковского района, Кемеровской области. По-местному его называли Канзас.

            Впуская меня в лагерь, мою шинель обрезали выше колен… Территория лагеря заросла травой так, что пройти невозможно. Трава здесь растёт очень высокая, выше человека. Это какой-то бурьян. Его скашивают ржавыми косами исхудавшие, измождённые голодом заключённые, видимо присланные из другого лагеря для этой цели. Я спросил у одного из них:

            – Смертность здесь большая?

            Он ответил:

            – Хватает!..

            Вокруг высокие сопки, поросшие лесом, в низине – болота. Дорога в эту глубинку сделана из лесоматериала так: внизу два толстых бревна, на них уложены поперечные балки, по балкам, вдоль дороги толстые доски. Чтобы автомашины не сползали в сторону, посреди уложено по два отбойных бруса. Чтобы они могли разъехаться, сделаны специальные разъезды. Вот это и есть таёжный «асфальт».

            В лагере электроэнергии нет, не говоря уже о газе. Радиоточек, радиоприёмников, тем более телевизоров, нет. Газет, журналов, книг нет! Глушь, безлюдье, произвол… Конвертов и бумаги нет, авторучек и чернил нигде не найдёшь. Письма приходят редко, от случая к случаю. На ночь нас загнали в БУР (барак усиленного режима). Доски, нары, в чём стоишь, в том ложишься на доски и «отдыхаешь»… Вскоре организовали столовую, повели нас на завтрак. Ложек нет. Вместо тарелок какие-то погнутые алюминивые грязные миски. Когда мы подходили к раздаточному окну в столовой, повар вливал по одному черпаку в эти безобразные и бесформенные миски. Это был ни суп, ни борщ, ни бульон, а какая-то баланда: насыпали в котёл муки, развели водой и закипятили. Такое же блюдо нам подали на обед и на ужин… Единственным средством связи с внешним миром был телефон, установленный на вахте для оперативных целей: когда случаются побеги или передаются сводки, телефонограммы. Вот куда меня забросили на пять лет в порядке кары за мои устойчивые религиозные убеждения…

            С течением времени положение улучшилось. Стали варить ячневый суп и на второе ячневую кашу. Иногда варили овсяную кашу. Порции были недостаточными для того, чтобы человек мог насытиться. Хлеб пекли на местной пекарне, но он был какой-то невыпеченный, влажный, тяжеловесный. Но и за это слава Богу!

                                    Г.Н.Авраменко